После нас - хоть потом
Шрифт:
Одурели, затрясли головами. Погорельцы - те инда сомлели, услыхав, что величает их князюшка истинными теплынцами. Да и ратники тоже приосанились. Перевели дух, утерли кровушку, закивали истово:
– Так, княже, так…
– Да никому этого не понять!
– громыхнул князь, свирепо и в то же время проникновенно выкатывая большие воловьи глаза.
– Ни грекам, ни варягам! Были мы для них загадкой, загадкой и останемся!.. А все потому, что души в них нет, в варягах-то, - расчет один да злоба! А ну-ка, боярин!
– поворотился он к Блуду Чадовичу, угрюмо
– Вели нам по такому случаю из погребов из своих бочку доброго винца выкатить!..
– Да уж послано, княже… - со вздохом ответствовал тот.
– Только одной маловато будет. Три - еще куда ни шло…
Вскорости прибыло обещанное винцо - на трех санях. Телега по такой грязюке просто бы не прошла, увязла бы по ступицы. Собрали побитых, сложили в освободившиеся сани, а легко раненым, что могли идти своим ходом, велели держаться за оглобли да за боковины кузовов. С тем и отправили…
Костя Багряновидный тоже принял ковшик и, зная меру, спустился по изволоку в опустевший котлован. Из-за козел навстречу ему выбрался хмурый Кудыка Чудиныч.
– Празднуют?
– спросил он с завистью, кивнув на обваловку, из-за которой гремел князюшкин голос. Столпосвят произносил здравицу в честь великого теплынского народа.
– А ти сто зе?
– удивился грек.
– Да розмысл не велел рыла высовывать, - с тоской отвечал ему Кудыка.
– Тут же все меня знают… В ополчении наших полно, слободских…
Костя, добрая душа, хоть и грек, тут же сходил за обваловку и принес товарищу ковшик винца.
– Слышь, Костя… - сипло позвал Кудыка, осушив посудину до дна.
– Ну вот соберет их сейчас Столпосвят, отведет к бродам… Неужто удержат? Против варягов-то!..
Грек Костя лишь уныло шевельнул бровями. Что, дескать, спрашиваешь? Сам, что ли, не слышишь, какие они?..
Кудыка судорожно вздохнул и отдал ковшик. И на что только князюшка надеется? Непонятно…
К вечеру развеселое теплынское воинство, горланя, вышло вразброд к песчаным перекатам, изрядно переполошив вражий стан, где возомнили, будто Столпосвят двинулся на приступ. Гакон Слепой предложил немедля пересечь Сволочь и разогнать эту пьяную ватагу, однако был удержан князем Всеволоком, вновь заподозрившим брата в неведомом коварстве.
Тем временем на западе светлое и тресветлое наше солнышко прорвало низкие тучи и, осенив округу алым сиянием, кануло в далекое Теплынь-озеро. На оба стана рухнула сырая тревожная ночь. Ночь перед сражением…
Всеволоку не спалось. То и дело сволочанский князь, кряхтя, покидал ложе и, нашарив греческие часы величиною с шелом, поднимал их за кольцо к греческой же масляной лампе. Ночка выпала особенно долгой, и Всеволок уже не раз проклял себя мысленно за то, что не догадался послать гонца к Родиславу Бутычу с просьбой препон сегодня не чинить и восхода не задерживать…
Гакон поднялся еще затемно (хотя ему-то это было все равно) и сразу же принялся строить своих варягов в боевые
Наконец князь не выдержал, откинул плащ и, выбранившись, встал. Выглянул из шатра в сырую промозглую тьму. Да что они там, в преисподней своей?.. Думают сегодня вообще солнышко пущать или вовсе нет?..
Поначалу Бермята и Вражина только шало улыбались да потирали руки. Распоряжением Родислава Бутыча им платили за каждый списанный на теплынцев час задержки. До сего дня солнышко с участка Люта Незнамыча вскатывалось на промежуточную лунку более или менее вовремя, так что бывшим возчикам приходилось цепляться к каждой мелочи, лишь бы отсрочить миг передачи изделия с рук на руки.
А сегодня, видать, что-то не заладилось у самих теплынцев. Но им-то, Бермяте с Вражиной, какая разница? Задержка есть задержка. Каждый раз бы так!..
Однако время шло, и на рожах у обоих начало помаленьку проступать смятение. В служебной клетушке, настолько тесной, что для освещения ее хватало одной-единственной лампы, стало вдруг душно, и Бермята с Вражиной, не сговариваясь, ослабили ожерелья рубах и расстегнули голубые свои зипуны.
– Слышь, Вражина… - неуверенно начал Бермята.
– Сходил бы, что ли, посмотрел…
Головастый жердяй Вражина - в плечах лба поуже - толкнул дверцу и вышел, пригнувшись. Промежуточная лунка была пуста, а из гулкой черной бездны не доносилось ни воя, ни стука, ни грохота, пусть даже и отдаленного… И что уж совсем ни в какие ворота не лезло, нигде ни единого теплынца. Обезлюдел участок…
– Эй! Есть кто живой?..
– перетрусив, позвал Вражина.
Выморочная преисподняя отозвалась долгими отголосками. Из клети, зачем-то застегивая зипун, выбрался Бермята, стал рядом и тоже уставился во тьму. Наконец замельтешил вдали желтенький огонек - кто-то приближался к ним по правому наканавнику главного рва. Подойдя, приподнял лампу, осветив встревоженные рыла сволочан и заодно свое собственное - словно бы из камня выветренное. Чурыня Пехчинич, сотник с участка Люта Незнамыча…
– А-а, вон это кто… - равнодушно молвил он и повернулся, явно собираясь идти назад.
– Э!..
– ошеломленно окликнул его Бермята.
– Погодь!..
Немилорожий сотник приостановился.
– Чего тебе?
– Как чего?
– растерялся Бермята.
– Третий час задержки, а ты - чего…
– Да твое-то какое дело?
– не понял тот.
– Третий там, четвертый… Радоваться должен - больше денежек получишь.
– Да что денежки?..
– завопил вдруг стоящий рядом Вражина, взмахнув длинными, как плети, руками.
– С солнышком-то что?..
Чурыня выждал, морщась, когда спадут отголоски, и повернулся к жердяю в голубом зипуне.