После любви

Платова Виктория Евгеньевна

И деньги, и визитка – на месте.

Не только мило со стороны Доминика, но и благородно.

Вот только куда ты собираешься спровадить меня, Доминик?..

Тем более что оба моих паспорта под арестом. А больше не осталось ничего, что могло бы подтвердить факт существования Саш'a Вяземски.

Лучше не думать об этом. Лучше отрешиться от всего, и от Алекса, и от неприятностей с Фрэнки, – я достаточно поломала себе голову над этим, самое время взять тайм-аут. Немного успокоенная, я выскальзываю из комнаты. Никаких инструкций насчет «сиди смирнехонько и никуда не высовывайся» я

не получала, так почему бы не воспользоваться этим и немного не поразмять ноги? А заодно и посмотреть на доблестный кооператив при свете дня.

Я повторяю тот же путь, который мы с Сальмой прошли накануне вечером – вдоль стены с множеством дверей (они по-прежнему плотно прикрыты), с одним поворотом налево и двумя – направо, узкие проходы накрыты тростником, так же, как и навес в центральном дворе; солнце пробивается сквозь тростник – все очень живописно. Интересно, кем на самом деле был европеец, беглец, скрывавшийся здесь за год до меня?

Другом Фанни Ардан.

Еще не видя двора, я уже слышу его: приглушенные женские голоса ведут беседу на арабском, в разговор то и дело вплетаются ритмичное постукивание и еще один, незнакомый мне звук – как будто несколько камней трутся друг о друга.

Их восемь – женщин, сидящих под навесом, в окружении больших и маленьких плетеных корзин. Четверо колют мелкие продолговатые орехи аргано хорошо отполированными гладышами, еще четверо – перетирают ядра на некоем подобии маленьких жерновов: именно от них исходил удививший меня звук. Густая вязкая жидкость стекает с жерновов в мятые алюминиевые тазы. Неужели в этом примитивном, однообразном, вытащенном прямиком из каменного века процессе и заключается тайна переработки орехов в масло? Если бы я оказалась на месте одной из этих женщин, то сошла бы с ума через пятнадцать минут. А то и раньше.

Бедная Сальма, ее мечты о Касабланке вполне оправданны.

Но как раз Сальмы среди тружениц кооператива нет, ах, да, она – техник и наверняка выполняет другую, более квалифицированную работу. Включающую молитвы за ниспослание многих лет беглецам и Уме Турман.

Сальма появляется позже, в сопровождении Наби.

Я лежу на топчане и бездумно изучаю дырки в глиняном потолке: направление солнечных лучей изменилось, который сейчас час?

Легкий стук в дверь отвлекает меня от размышлений о времени.

– Да!..

Вслед за Сальмой в комнате появляется Наби. Я привыкла к почти европейскому стандарту в одежде нашего повара (джинсы, рубаха навыпуск и тонкая замшевая жилетка) – и потому не сразу узнаю его в длинном национальном халате и с чалмой на голове. Впрочем, лицо Наби – подвижная физиономия карманного воришки – ничуть не изменилось.

– Наби!.. – Я рада ему, даже несмотря на конспиративную чалму.

– Здравствуйте, мадам!

Мы жмем друг другу руки – с симпатией, но без особой сердечности. Наби просто выполняет распоряжения хозяина, он слишком сосредоточен на том, чтобы исполнить их, не отступив ни от одного пункта.

– Я привез вкусной еды, мадам.

– Спасибо, Наби. Я не хочу есть.

– Вам нужно набраться сил.

– Я чувствую себя превосходно.

Наби озадачен. Очевидно, мое нежелание есть вступает в противоречие

с первым пунктом инструкции Доминика.

– Ты можешь оставить еду здесь, – на помощь Наби приходит Сальма. – Мадам обязательно поест. Рано или поздно.

– Ну хорошо, – сдается повар. – Хозяин сказал, что я должен постричь вас. И сфотографировать, после того как постригу.

– Постричь?

Куда ты собираешься спровадить меня, Доминик?.. Что ты задумал?

– Постричь, – с готовностью подтверждает Наби. – Постричь и покрасить.

– В blonde? – Сальма едва не хлопает в ладоши.

– Почему? Совсем не в blonde. Мадам должна стать brune. Настоящей brune.

Кем-кем, а настоящей безоговорочной брюнеткой за все свои тридцать лет я еще не была.

– А стрижка? – тут же интересуется Сальма, длина волос ее обожаемой Умы меняется еще реже, чем цвет.

– Radicale 19 . – Наби роется в большом кожаном мешке, который принес с собой.

19

Радикальная (фр.).

– Что значит – радикальная? Что это еще за фокусы, Наби?

– Так сказал хозяин.

– А фотографии? Зачем тебе мои фотографии?

– Так сказал хозяин.

Наби вовсе не собирается обсуждать с кем бы то ни было (а тем более – с женщинами) программу действий, утвержденную Домиником; прямо из мешка на свет божий появляются большое купальное полотенце, старый гребень, портняжные ножницы, слегка тронутые ржавчиной, и пластмассовая, наглухо закупоренная банка.

– А я и не знала, что ты еще и парикмахер.

– Я не парикмахер, но то, что нужно сделать, – я сделаю. Я сам стригу детей, так что постричь мадам не составит труда. А еще мне нужна вода.

– Вода в кувшине.

Я лукавлю, после утреннего мытья воды в кувшине осталось совсем немного. Чтобы превратить меня в радикальную брюнетку, ее явно не хватит. Но мне нужно остаться с Наби наедине, чтобы порасспросить его о том, что скрыл от меня Доминик. Делать это при Сальме не хочется.

Наби заглядывает в кувшин и качает головой:

– Воды совсем мало, мадам. Только чтобы смочить вам волосы. А нужно больше.

– Ты принесешь нам еще кувшин, Сальма? – Я бросаю на девушку выразительный взгляд.

Сальма нехотя кивает и также нехотя покидает комнату – наконец-то!

– Я доставила вам много неприятностей, Наби? Много хлопот?

– Хозяин очень переживал. – Наби предельно лаконичен.

– Ты ведь знаешь, в чем меня обвиняют.

– Хозяин не верит ни одному слову из этого обвинения.

– А ты?

– А я верю хозяину…

Рудольф, главный олень Санта-Клауса, увековеченный на синем, без горла, свитере. Свитер не принадлежит мне, но для чего-то же Доминик положил его в сумку! Шерстяной Рудольф – и есть сам Доминик, тянущий за собой всю рождественскую упряжку, без него Рождество не наступит никогда. Во всяком случае – мое Рождество. С этой точки зрения можно рассматривать свитер, как визитную карточку, галантно преподнесенную мне мсье Флейту. Она ничуть не хуже жеманной визитки Алекса Гринблата,