После любви

Платова Виктория Евгеньевна

А я еще посмеивалась над ним, идиотка.

Пробиваться сквозь толпу – удовольствие ниже среднего. Единственный плюс: бедняжка Саш'a занята делом. Бедняжка Саш'a преследует цель – пробиться, и все ее существо подчинено этой цели. Но что произойдет, когда цель окажется достигнутой? Сладкие орехи, прогулки по воде, подсчет воздушных змеев и перистых облаков – смысла в этом не больше, чем в футболках с надписью «Рональдо» и «Рональдиньо». А о возвращении в отель не хочется даже думать.

Я положительно не знаю, чем себя занять. И каким образом стереть из

памяти вчерашний вечер, чтобы мертвец Фрэнки не всплывал в моем воображении снова и снова. Конечно, я могу угнать один из полицейских велосипедов и отправиться на нем э-э… в Марракеш. Или в Касабланку. Или в Рабат. Это будет выглядеть нелепо. Я могу привести в чувство наш рыдван и отправиться на нем туда же. Это будет выглядеть подозрительно.

Я, в конце концов, могу дождаться Ясина и выйти с ним в океан, и коротать время за сортировкой улова: тунцы к тунцам, осьминоги к осьминогам, креветок – за борт. Океан остудит мою голову, а запах сырой рыбы…

Запах сырой рыбы напомнит мне о Фрэнки, мертвец жаловался, что не выносит его… Проклятье!

Я снова думаю о нем. Подчистить память не удастся, по крайней мере – сейчас.

– Саш'a!.. Сабак эльхер, Саш'a!..

Какой-то шутник желает мне доброго утра, очень мило с его стороны. Очень вовремя.

– Или лучше сказать – бонжур, мадам?

– Сабак ин нур, дядюшка Иса!..

Дядюшка Иса собственной персоной, он, кажется, никуда и не уходил – я вижу его ровно на том же месте, на котором оставила вчера. И в той же позе. Дядюшка Иса – не часть толпы. Он просто стоит у дверей своего дома.

– Зайдете ко мне по-соседски?

Не самое удачное время для похода в гости, но это может избавить меня от навязчивой мысли угнать полицейский велосипед.

– С удовольствием.

– Я знал, что вы придете.

Странная уверенность – или я не все поняла во французском дядюшки Исы? Нет, его французский почти идеален, и дядюшка сказал только то, что сказал.

Мы проходим мимо двух резных шкафов и деревообрабатывающего станка и оказываемся во внутреннем дворике. От внутреннего дворика «Ла Скала» он отличается лишь меньшими размерами и отсутствием колонн, столиков и танцпола. Мозаика, которой выложен пол, и фонтан – почти те же. Есть еще навес в дальнем правом углу, туда мы и направляемся. Я все еще отношу происходящее к традиционному марокканскому гостеприимству, белому человеку здесь, в центре Эс-Суэйры, ничего не угрожает.

Разве что его кошельку.

А кошелька-то у меня как раз и нет.

Мы располагаемся под навесом, устланном коврами; место, где гостей пичкают кус-кусом, бараниной и еще двумя десятками блюд, если исходить из традиционного марокканского гостеприимства. Сейчас, по всем законам жанра, должны появиться люди, играющие подчиненную роль в жизни дядюшки Исы. Бесплотные, словно тени, они займутся столом, приволокут миски с водой для омовения рук (уже затем наступит очередь кус-куса) – такое происходило не раз в домах арабов и берберов, которые мы с Домиником иногда посещали. Дом Джумы, брата Фатимы; дом автослесаря, который время от времени

чинит наш многострадальный автобус, дом техника, которого я вызываю всякий раз, когда ломается очередной кондиционер.

Но дом дядюшки Исы не похож ни на один другой дом.

В нем никого нет.

Дядюшка сам приносит чай и расставляет тарелки со сластями и плетеные корзинки с фруктами. Я готова предложить ему помощь, но это вступит в явное противоречие с законами традиционного марокканского гостеприимства. Пока дядюшка хлопочет по хозяйству и греет чай на маленькой спиртовке, ничто не мешает мне присмотреться к нему повнимательнее. При свете дня сходство с Ясином не выглядит таким пугающим и он моложе, чем казался мне вчера.

Во всяком случае, стариком его не назовешь.

Крепкий мужчина слегка за пятьдесят, так будет вернее.

– Вы живете один, дядюшка Иса?

– Много лет…

Смутные подозрения снова – помимо воли – начинают терзать меня: Ясин так и не женился.

– Много лет, с тех пор, как погибла моя семья.

Я – полная идиотка, пора бы уж к этому привыкнуть.

– Сочувствую…

– Жена и маленький сын. Автокатастрофа. Лобовое столкновение с грузовиком. Шансов выжить у них не было.

Так мог бы сказать европеец, а никак не араб, гладкий и вычурный французский дядюшки Исы сбивает меня с толку.

– Ужасно.

– Да. Я с трудом это пережил.

– Понимаю ваше горе.

– Вы загрустили. Плохо, очень плохо, когда молодая девушка грустит. Нет ничего хуже…

Есть. Автокатастрофа. Лобовое столкновение с грузовиком. Алекс Гринблат, исчезнувший в неизвестном направлении. Мертвец Фрэнки, он до сих пор лежит у стены старого форта. Кстати, почему дядюшка не поинтересовался небывалым скоплением народа – практически у дверей его жилища?

– Вы помирились со своим другом?

– Другом?

– Вчера вы сказали мне, что у вас с вашим другом произошла ссора. Как видите, дядюшка Иса ничего не забывает.

– Да-да… Недоразумение разрешилось, и теперь все в порядке.

– Рад за вас. В следующий раз приходите с ним.

– Непременно придем.

Фрэнки мертв, Алекс -

отчалил;

отвалил;

слился;

сделал ноги;

навострил лыжи – и вообще убрался к чертовой матери. С концами. Остается только Доминик. Кусок трусливого дерьма! Трехлетнее недоразумение по имени Доминик можно считать решенным – тут я не погрешила против истины.

А Фрэнки – мертв, его не предъявишь, сложность лишь в том… В ТОМ, ЧТО ДЯДЮШКА ИСА ВИДЕЛ ИМЕННО ФРЭНКИ!.. Как я могла забыть об этом? Вчера вечером он наблюдал, как мы с молодым «beaugarqon» совершали променад в сторону лестницы. ИМЕННО ФРЭНКИ, ИМЕННО ФРЭНКИ – бегущая строка на фоне изъеденной временем стены, отличное дополнение к

Нужно отвлечь дядюшку от опасного разговора о моих несуществующих друзьях.

– Вы прекрасно говорите по-французски, дядюшка Иса.