Посланники
Шрифт:
– Ты ненормальный!
– заметил я.
– Почему ты так считаешь?
– Потому что никому никогда не удавалось. Даже "каким-то образом"…
Хуперт шмыгнул носом.
– Такое в мире надолго?
– спросил он.
Я укоризненно покачал головой.
– Разве время можно измерить, приостановить или от себя оттолкнуть? Такое продлится до тех пор, пока смысл жизни на самом деле не определится.
Хуперт продолжал держать
– Как ты считаешь, нацисты знают, насколько они ненавистны?
– Конечно! А иначе, какой смысл в нашей к ним ненависти?
Вмешался Георг Колман:
– Говорят, что смысл жизни в страдании и даже в смерти.
Хихикнул Цибильски:
– А как быть мне, если я бессмертен? У меня остались мои дети. Они сделают других детей. А те – ещё других. И навсегда останусь в них я…
Я ощупывал своё измождённое тело, гадая, дотяну ли до утра или до вечера, а в минуты невыносимой подавленности упрекал доставившие меня в этот мир акушерские щипцы. В груди похолодело: "А в ком останусь я?" "Напрасно, - подумал я о моих родителях, - напрасно они меня зачали. Вот и Софокл утверждал, что "не родиться совсем – удел лучший"*.
Иногда я предпринимал попытки представить себя в роли родителя. Дети…У меня свои дети…
"Мира, прости, любимая! У нас с тобой уже не получится…А может, так даже лучше – зачем посылать в этот мир новых страдальцев?"
Видимо, ошибку со мной родители совершили случайно, ненароком, или же по причине вмешательства Создателя. Подскажи Он им в те самые мгновения, что основное назначение в этом мире людей заключается в заботе о жратве и взаимном истреблении, порекомендуй Он моим родителям почитать Освальда Шпенглера, то…
В мозгу щёлкнуло: "Хорошо бы не понимать, где ты, зачем ты, а ещё лучше – не стать вообще…"
Кажется, к этому шло…
Теперь –
меня, в основном, занимали мысли о миске тёплой баланды и ломтике черствого хлеба.
Теперь –
меня душили ночные страхи.
Теперь –
меня поедали полчища вшей.
Теперь –
всегда голод,
всегда холод.
Теперь –
окриками поднималась сумрачная рань.
Теперь –
в глазах выражение смятения,
голова без мыслей,
душа без чувств.
Теперь –
если мысли, если чувства, то лишь нелепые…
Теперь –
мы стали походить на затравленных пауков и тараканов.
Генрих Хуперт смотрел на меня с упрямой надеждой.
*Софокл. "Эдип в Колоне" Перевод с древнегреческого С. Шервинского.
– А что нам остаётся теперь?
– Фыркать, брюзжать, роптать, - поучал я.
–
кто-то бродит, - доверчиво сообщил Хуперт.
– Может, это малах а-мавет*, а может, я не в своём уме?
Я пожимал плечами – сам бы хотел разобраться в психике человека, да только в мозгах человека столько намешано, что…
В лагере мы заставляли себя проглатывать чувство омерзения ко всему, что нас окружало. Измученный непосильным трудом и голодом, я перебирал в памяти притчи Давида, афоризмы Платона или звал Миру. Я страдал от тоски, и звал мою девушку до боли в голове. А может, от жалости к себе. А может, от…
Биркенау…
Гасло сознание.
Отнималась воля.
Таяли силы.
Я забыл, как плещется в реке вода.
Я забыл, как горят в костре сухие листья.
Элиас Копеловски считал, что происходящее с нами – это дело рук Сатаны, а
Цибильски возражал: "Руки Сатаны уж слишком явственно смахивают на людские, а если твоё мнение иное, то постучи себя по голове – услышишь звучание своей глупости…"
Сломленный, потрясённый Георг Колман, яростно почёсывая подбородок, как-то спросил:
– Читать книжки про кошек любишь?
– Странный вопрос, - отозвался я, - и, кроме того, теперь не помню.
Георг сказал, что его племянница обожает читать книжки про кошек.
– Не думай об этом, - советовал я.
– Не здесь…
– А гречневую кашу любишь?
– спросил Георг.
– Моя племянница любит.
– Послушай Георг, поговорим о каше после войны.
– Думаешь, она окончится?
– Войны всегда оканчиваются перед тем, как начаться заново.
Георг поджал губы.
– Раньше я ни над чем подолгу не задумывался. Всё, что я обожал, так это просто жить…Любопытно, как люди умирают? Психологи, наверно, знают?
– Как голодные мухи, - сказал я, - или как оставленные вез воды цветы. Вначале цветы сгибаются, теряют свой аромат, а потом сразу умирают.
– А ты? Как бы хотел умереть ты?
– Никак! Никакого желания!
– Цветы и мухи умирают молчаливо, да?
– Без единого слова.
– А я ещё в состоянии говорить.
– Так говори!
– В мире столько, столько, столько Зла? Может, надоумишь, как человеку к этой жизни относиться?
Георг называл меня или господином психологом, или господином доктором. Боже, с какой болью и грустью эти слова отзывалось во мне, несчастном узнике, и было странно слышать, а ещё страшнее подумать, что, возможно, больше уже никто и никогда меня ни психологом, ни доктором не назовёт.
*(иврит) Ангел смерти.
Колману не терпелось.
– Как же?
– повторил он.