Поселок

Гуржи Валентин

по тропинке к дому. Борька молча смотрел ей в спину. Потом крикнул:

– Наташа, кто обидит, скажешь мне – убью! Слышишь?

Она кивнула. Ей показалось, что уходит надолго, может – навсегда. А Борька останется

стоять здесь, возле берега, и будет все время ее ждать в любую погоду, даже в дождь, и даже

ночью, чтобы защитить ее.

– Где ты была? – мама говорила слабым тихим голосом. – Садись, ешь. И чтобы все поела

– первое и второе.

Наташе есть

не хотелось – ни первого, ни второго.

– Почему молчишь? И помой руки.

Мама стала красивой. В новом платье она выглядела девочкой. Казалось, она собиралась

куда-то уйти. Но так с нею уже было…

Однажды папа долго не приходил, она не находила себе места, ждала его, но он так и не

появился ни на второй, ни на третий день. Бабушка сердилась, говорила, что мама нарядилась

словно «в театр». И что нужна она папе, как телеге пятое колесо. Но наступал день, он

открывал дверь и тихо, чтобы никто не слышал, снимал обувь. А Наташа, услышав его шаги,

летела навстречу, радостно повисала у него на шее. И шептала ему на ухо: «Я знала, папочка,

что это ты!»…

Тогда она точно знала, что он придет. Теперь же все казалось и грустным и смешным: ее

мамка нарядилась опять, словно кого-то передразнивала. Наверное, ей было стыдно за себя,

она не смотрела Наташе в глаза, а, разговаривая с бабушкой, отворачивалась.

– Мама, – говорила она бабушке, словно оправдывалась, пряча свое лицо в полумрак

кухни, – он вынужден половину получки отдавать своей маме и детям.

Бабушка слушала молча, что-то переставляя, туда-сюда носила тазик с водой, звенела

посудой. Ее липкий фартук то и дело задевал Наташины волосы.

– Не надоело, – сказала бабушка едва слышно, – воспитывает, как же! Нервы ей треплет.

Маленькая она еще про взрослые дела понимать.

42

– Он поступает правильно, мама. Наташа развита не по годам и все понимает. Это я, дура,

слушаю тебя, а потом с ним ругаюсь. Хоть и не хочу. А вот послушаю тебя и словно в черта

превращаюсь.

Услышав про черта, бабушка на мгновение замерла, наклонившись над тазиком. Тарелки

перестали звенеть. Потом быстро выпрямилась и, перекрестившись на угол, сказала с

сердцем:

– Ты бы дочка, промолчала к слову. У меня и без того руки дрожат. Ночку не спала… Перед

самым утром ворона на груди сидела.

– Пить надо меньше, мама.

– Пить! Что ты знаешь про мое горе? – обиженно перебила бабушка.

– Оно у нас одно, мама. Тебе – муж. Мне – отец. Но я не запила, хоть чуть рассудка не

лишилась.

– Да, доченька, – нараспев проговорила бабушка, обидчиво покачав головой

и сдерживая

слезы, – ты чуть не лишилась, а я вот, сколько прошло, как он умер – царство ему небесное! –

до сих пор по ночам слышу – половицы скрипят. Встану, возьмусь в темноте за ручку двери, а

она от руки удирает!

– Это у тебя с перепою, мама.

– Эх ты, дура! Сама ты с перепою. Я, может, выпью сто граммов и уже становлюсь другим

человеком, – сказала бабушка, начиная сердиться.

– Правильно, – с горькой ухмылкой отвечала мама, – а другому тоже выпить хочется. Вот и

допиваетесь на пару, – она резким движением отбросила волосы, почти закрывшие ей лицо, и

снова отвернулась к плите, неожиданно притихнув. – Ты думаешь, мне легко, – продолжала

она, но голос у нее оказался не свой, слабый, – я их ненавижу, мужиков-женихов…

Насмотрелась, наслышалась обещаний. Все они одинаковы и в одну дудку. Скажи, как мне

Роберту поверить? Скажи, как? Я с ним не живу, боюсь. Его четыре года не было с нами. А

сейчас он терпит – говорит, любит. А может, притворяется. Я этого не знаю, – ее голос

дрогнул, – но я уже не могу, мама. Я без него не могу. Без него мне лучше не жить. Мне

лучше уйти от вас, издевателей навсегла!

– Во! – Бабушка резко выпрямилась и строго посмотрела на маму, – во! Обратно взялась за

свое. А ребенка на кого? Кому он нужен, дура?!

Но мама ее не слушала и продолжала:

– Роберта нет, а мне кажется, что он рядом и я с ним разговариваю… Не могу! Я больше так

не выдержу. Я без него схожу с ума… – мама резко повернулась и выбежала из кухни.

Наташе стало стыдно. Она посмотрела в тарелку. Там блестело солнце, и плыли маленькие

тучки. Тучи окружали солнце и старались не выпускать его из своих объятий. Они все ближе

и ближе теснили его. Еще немного – и они закрыли солнце совсем, потемнели, и тогда из них

закапали одна за другой слезинки. На поверхности супа расплылись круги, как от куска хлеба,

брошенного в озеро.

Наташа ушла за калитку. Ромашки, выросшие на пустыре, бились об Наташины коленки,

обхватывая цепкими стебельками и, нехотя отпускали. Это они просились на руки.

Собранные в букет, готовы были идти с Наташей куда угодно. И она не возражала – вместе

все-таки веселей.

За проселочной дорогой открылся Проспект Тракторостроителей, где двигалось много

машин и шло много народу. Все они спешили по своим очень важным делам, и Наташа

решила, что ей тоже необходимо торопиться, пока не село солнце. Она быстро пошла по