Портрет
Шрифт:
Матвей скосил глаза в сторону, откуда шел этот мешающий набор слов, но ничего не увидел. Глаза заволокло туманом, и все предметы превратились в нечеткие, пульсирующие цветные пятна. Все, кроме одного. Того самого, главного, о существовании которого Матвей еще двадцать минут назад не догадывался.
Экскурсанты пришли в этот зал Потехинского музея, когда Зарубин уже порядком устал от чучел волков и зайцев, всяких там прялок и лучин, напоминающих о временах, безвозвратно канувших в прошлое под напором рвущегося вперед нового мира. И зачем эти «Быт помещика» и «Быт крестьянина» вообще нужны? Помещиков ликвидировали, чего о них вспоминать? А крестьяне –
Но стоило им вместе с девушкой-экскурсоводом, постоянно перекидывавшей длинную косу со спины на грудь и назад, войти в этот зал, мир для Мотьки Зарубина изменился сразу и бесповоротно. Будто и не жил раньше. Прошлое стало казаться нереальным: и тяжело груженные землей тачки, с которыми они бегали как угорелые, и кирки с лопатами, не желающими оторваться от земли под конец смены, и набитая степными травами подушка, до которой так приятно прикоснуться вечером щекой и утонуть во сне до следующего утра, когда тело снова окажется наполненным бодростью и желанием работать до седьмого пота. Стране нужны машины, а машинам нужны шины. Много шин, очень много. И потому они построят здесь различимый пока лишь на чертежах завод-гигант, а рядом с сонным, одно- и двухэтажным Потехино встанет Соцгород. Но сейчас и завод, и будущий город ушли в сторону. В голове Матвея, бесцеремонно вытеснив весь остальной мир, царствовала одна-единственная девушка. Та самая, которую он заметил прямо из дверей, когда вошли в этот зал. Заметил и уже не мог оторвать глаз.
Экскурсовод подошла к картине и деловито начала перемещать указку то к лицу девушки, то к ее темным, льющимся по плечам на розовое платье волосам, то к волшебно-прозрачной занавеске, приподнявшейся от веющего из окна летнего ветерка.
– Картина, которую вы видите, написана художником Василием Становым, – проникал в голову Матвея рассказ экскурсовода. – Называется она «Девушка и утро». Становой изобразил свою героиню стоящей у открытого окна, слева от девушки находится кувшин с букетом роз…
– А почему желтых? – прервал рассказ чей-то недоуменный вопрос. – Товарищ экскурсовод, надо бы наши, красные розы. В честь Розы Люксембург чтобы!
– Не знаю я, товарищи, почему розы желтые, – залились краской щеки экскурсовода. – Но вот художник, товарищ Становой Василий, нарисовал именно так.
– А может, Становой вовсе нам и не товарищ? – продолжал мучить экскурсовода все тот же голос, принадлежавший приподнявшемуся на цыпочки Гришке Невзорову. – Может, он из буржуазии иль из помещиков? Где этот Становой сейчас? С нами социализм строит или за границу сбежал с желтыми розами?
– Не знаю я, товарищи, где он. И вообще толком ничего о нем не знаю, – упавшим голосом честно призналась экскурсовод. – Надо у Пульхерии Петровны будет спросить, это заведующая музеем. Но, товарищи, вы вспомните, что Владимир Ильич Ленин говорил. А
– Да что тут спорить! – решительно вмешался своим баском Женя Кудрявцев, комсомольский секретарь. – Ты, Невзоров, палку перегибаешь. Что с того, что розы желтые? Хотя… хотя алые смотрелись бы лучше… Товарищ экскурсовод, давайте дальше пойдем, вы нам про другие картины расскажите.
Толпа ребят и девчат ушла вперед, плавно перетекая вслед за экскурсоводом сначала к соседним картинам, а потом и вовсе в следующий зал.
Матвей остался наедине с «Девушкой и утром». Даже Лешка Хотиненко, его закадычный друг еще с трудколонии, перестал мешать своим присутствием и, безнадежно махнув рукой, побежал догонять остальных.
Зарубин не мог отвести от картины глаз. Что-то необычное, зовущее, неземное было в той девушке. За всю свою жизнь Матвей таких не встречал. Да и где было встречать? В колонии для беспризорников, упорно именуемой заведующим Гаврилой Петровичем детским домом, девочек не было вообще. В школе, которую посещали трудколонисты, особы женского пола встречались, но были совсем другими, привычными. А тут словно небеса разверзлись, открылся незнакомый и невероятно прекрасный мир.
Зарубин ощутил прикосновение к рукаву своей стираной-перестираной парадной гимнастерки, из которой он безнадежно вырос, и вздрогнул от неожиданности и безотчетного страха. Страха вновь оказаться в мире, в котором не было портрета на стене.
– Матвей, – мягко, но настойчиво продолжала теребить его рукав экскурсовод с длинной косой, – ваша группа уже на улице. Догоняйте скорей!
– Это самое… ты, – Зарубин рукой стер с лица пот, выступивший словно веснушки, только прозрачные, и поправился на ходу, – вы… откуда знаете, что меня Матвеем кличут?
– Да ваши же и сказали, когда попросили найти, – рассмеялась обладательница косы. – Идите скорее, они же ждут. Вас что, эта работа чем-то заинтересовала или вообще творчество Василия Станового?
Матвей смутился, стал пунцовым, а слова «творчество Василия Станового», такие необычные и манящие одновременно, окончательно выбили из колеи:
– Я… это самое… интересно, конечно.
– Приходите в наш музей еще, – любезно разрешила девушка, в очередной раз перекидывая многострадальную косу на грудь. – Мы по выходным работаем. Вы же со строительства шинного? Далековато, правда. От вас транспорт в Потехино ходит?
– Да я на попутке доеду! – обрадованно воскликнул Матвей. – Скоро автобусы будут! Много автобусов. Мы же такой завод строим, флагман пятилетки! Всю страну шинами обеспечим.
Зарубин словно раздвоился: одна его половинка произносила восторженные слова о будущем заводе-гиганте, а вторая продолжала не отрываясь смотреть на картину.
– Вот и чудесно, – приветливо улыбнулась экскурсовод. – Мы только в первый день шестидневки закрыты. Но сегодня работаем, так как праздник. Вы меня извините, там следующая группа ждет. А вы догоняйте своих товарищей, нехорошо заставлять себя ждать. До свидания!
– До свидания, – ответил в сторону звука ее удаляющихся каблучков Зарубин и, сам не понимая зачем, громко добавил: – А у меня вчера день рождения был!