Портрет
Шрифт:
– Чего застыл, Матюха? – низкий голос Сереги вытащил Зарубина из теплого мира грез. – Оставь канат, я один подержу. Давай щебень покидай справа от меня, там совсем мало.
Вскоре и вторая опора застыла устремленной в небо на отведенном ей месте. Палыч объявил перекур и, усевшись, начал мастерить самокрутку. Мотьке, освоившему еще в трудколе искусство настрелять папироски у прохожих, было непонятно, почему мастер, мужик степенный и прочно стоящий по жизни, до сих пор махорку в газетные полоски закручивает. Несолидно получается. Но спросить не решался, не очень-то сподручно зеленому юнцу лезть в душу серьезному взрослому
– Серафим Палыч, что делать будем? Где сменщики наши? – вертя в руках выцветшую от солнца кепку, заговорил докуривший бригадир. – Может, они в лагере сейчас?
– Откуда? – пожал плечами Палыч. – Отсель на несколько верст вокруг как на ладони. Не видно ни подводы, ни машины. Мне говорили, хоть и не точно, что у них грузовик будет. Ладно, пошли в лагерь. А ежели не приедут, то вертайтесь сюда, а я поеду в штаб ваш узнавать. Может, и поменялись планы. Всякое бывает, хотя вчера мне главный ваш, Вигулис, лично говорил.
Ребята не спеша докурили, посидели еще немного и стали подниматься.
– Инструмент весь с собой забираем, – напомнил Палыч, – на подводу его, только аккуратно.
Матвей поднял голову к небу и залюбовался облаками. Тучка, более низкая и темная, устремилась наперегонки со своими белесыми сородичами и легко, непринужденно обогнала их, отправившись дальше, в ту сторону, где находилось Потехино. «Скоро Ревмира ее увидит», – подумал Мотя.
– Чего ты, паря, будто мешком ударенный стоишь? – услышал Зарубин недовольный голос мастера.
– Опять на свою картинку запал? – язвительно, но беззлобно прошептал Матвею на ухо Лешка, освобождая место рядом с собой.
– Не борзей, – засопел Мотька, уселся и прикрыл глаза.
В лагере стали слоняться без дела. Неопределенность угнетала. Матвею было не по душе вот так, с бухты-барахты, покидать трассу. Привык он тут, приноровился. И работа по большому счету такая же, как на строительстве: здесь земля и там земля, здесь лопата и там лопата. Но главное, как казалось Зарубину, то, что другие бригады посчитают их слабаками, неспособными справиться с заданием. Послали, мол, лучших, а эти лучшие трассу до конца не дотянули, и пришлось их менять. Ладно бы провода натягивать, тут спецы нужны, но ямы под опоры каждый может выкопать. Вчера после ужина примерно в том же духе Женька Кудрявцев высказался, только у него складней получилось. Да и как иначе, комсорг, ему положено уметь говорить.
– Давайте за стол! Обед готов! – раздался звонкий Люсин голос.
За обедом лишь стук ложек раздавался. Говорить никому не хотелось. Палыч не торопил. Тщательно облизав ложку, мастер начал медленно сворачивать самокрутку. За ним и другие задымили.
– Чего это, никак громыхает вдалеке, а облака не грозовые, – произнес кто-то.
– Братва! Так это же «яшка». Вон на горизонте показалась, – зорким глазом моряка определил Ваня Локтионов. – Вторая за ней. Едут!
Минут через двадцать обе «яшки»: Я-5 и самосвал ЯС-3 натужно начали сползать на своих метровых колесах по спуску у самого лагеря. Уклон тут был небольшой, Ночка его без проблем преодолевала в обе стороны, но тяжелые «яшки» с тормозами только на задних колесах, да еще и с механическим приводом, вдребезги разнесли стежку, по которой аккуратно день за днем ездил от большака Палыч.
Остаток дня пролетел незаметно. Палатку свернули, койки сложили, погрузили в кузов вместе с вещмешками,
В Соцгород только к ужину добрались, избив по пути себе все бока в кузове подпрыгивающей «яшки». Мотю поразила могучая фигура шофера Виктора. Но с управлением «яшкой» слабак не справится.
Вещи в Соцгороде сгрузили быстро, Виктору надо было вернуться в лагерь засветло: дорога незнакомая, ладно еще, что часть по большаку проходит, а потом только по собственной колее. Под конец дня бригаде еще пришлось палатку ставить, поскольку в их прежней разместились недавно прибывшие новички.
Утром, проснувшись, Матвей первым делом начал расчесывать ногтем буквально горевшие щеки, лоб и, особенно, нос, точнее, самый его кончик. Житья от комаров никакого не стало! Их еще на трассе начало прибывать бешеными темпами день ото дня. Особенно после того памятного первого ливня. Мотьке хотелось верить, что в Соцгороде будет по-иному.
Говорят, что так верят дети в сказки. Мотьке, правда, никто их не рассказывал. Нет, наверное, в том самом раннем детстве, от которого в памяти не осталась ни единого следа, мама нашептывала в колыбели. Какое это теплое и удивительное слово – мама! И как счастлив тот, кто может его произнести… Эх, да что там, произнести может и он, Мотька, но разве от этого становится легче? Чувство живущей в душе непреодолимой тоски, которая так и норовит прорваться наружу, не сразу завладело Матвеем. Или он просто этого не осознавал? Но во времена ночлежек, вокзалов и хромого Прохора не было таких вот минут, когда накатившая беспощадная холодная волна вызывала прилив острой жалости к самому себе. Приступы душевной боли появились в трудколе. Разные там были ребята. Таких, как Мотька, кто совсем не помнил свою семью, было не так уж и много. Но даже не трудкол тут главное, а школа. Там в классе ребят из приюта, как их называли, было меньше половины. У остальных имелись дом, семья, родители. Если и без отца – Гражданская по всем прошлась, зацепила ох как глубоко, – то мать была. А еще братики-сестрички.
На каком-то уроке, кажется, арифметика была, солнышко мартовское в окно светило, теплое, ласковое, задело Мотьку произнесенное девчоночьим голосом сзади слово «мама». Кажется, ну чего тут особенного? Будто раньше не слышал? А вот поди ж, так зацепило, что сердечко заколотилось, и слезы чуть не брызнули ручьями. Случалось, Мотьке крепко перепадало в драках: в трудколе большинство воспитанников были старше и сильнее его. Но он умел не показать боли, не заплакать, не выглядеть в глазах обидчика слабаком. А тут еле-еле сдержался. И не от увесистого кулака, а от слова, всего от одного слова.
– Подъем! – заполнил своим мощным голосом все пространство палатки Серега Столяров, бывший сегодня дневальным по бригаде.
– Чего орешь? – зашикали на него со всех сторон. – Собрание в десять, и вообще выходной сегодня.
– Как выходной? – поразился Мотька и перегнулся со своей койки к продолжавшему сопеть Хотиненко. – Слышь, Леха! Чё, выходной сегодня? Без байды?
– Вчера перед отбоем объявили. Забыл, что ли? – вяло отмахнулся сонный Лешка. – Ах да, ты ж как суслик раньше всех завалился. Возвращаемся к нормальным шестидневкам.