Портрет содержанки
Шрифт:
Владимир обещал мне подарить на днях, но был так занят, что, когда возвращался домой, ему едва хватало сил, чтобы поужинать. Я была рада, что он не приходил ко мне по вечерам и не требовал близости. Но беспокоилась, так как его бизнес явно претерпевал некоторые трудности в последнее время. Он стал нервный, дёрганый, оборачивался на каждый шорох, вздрагивал от резкого жеста. Если бы я его любила, то, наверное, пожалела бы.
То, что между нами нет трепетных чувств, которые обычно характерны для супругов, я поняла за первые несколько дней пребывания в доме.
Всё свободное время, а его у меня было много, я проводила в собственной библиотеке. Эта маленькая ниша в стене была похожа на отдельную комнатку. Уютное кресло, сохранившее очертания моей фигуры, и мягкий ламповый свет свидетельствовали о том, что раньше я здесь проводила много времени и очень любила это место. Для меня этот уголок был местом силы, спокойствия, безмятежности и тишины. Лишь там я забывалась, тревожное чувство, что мне надо куда-то бежать, что я забыла о чём-то важном, ненадолго покидало меня, когда я погружалась в чтение.
Я многое забыла из своей прошлой жизни, то отчётливо помнила, что моя любимая книга — «Грозовой перевал». Именно её я выбрала на сегодня. Устроившись поудобнее в любимом кресле под мягким пледом и с чашкой чая в руках, я приступила к чтению. Но стоило мне раскрыть пожелтевшие страницы, на пол выпал маленький листок бумаги. Странную я, однако, подобрала закладку.
Но стоило мне развернуть его и заглянуть внутрь, как я обомлела, а чашка выпала из рук и со звоном разбилась в дребезги, оставив на полу крупные осколки фарфора и растекающееся по ковру коричневое пятно.
На бумаге был карандашный набросок… моей обнажённой фигуры. Я словно смотрелась в зеркало, настолько точными были детали. Человек, нарисовавший это, явно видел меня голой и не раз. Каждая родинка на месте, каждый шрам. И я на нём такая… счастливая.
Зачем-то оглянулась по сторонам, хотя в комнате кроме меня никого не было, и пугливо спрятала листок под подолом свитера. Прокралась к кровати на цыпочках, и, как в детстве, укрылась им с головой. Лишь там, в своём импровизированном убежище, я осмелилась развернуть рисунок снова и залюбовалась им. Художник явно относился к своей работе с чувством глубокой привязанности. То ли само дело его безумно вдохновляло, то ли натурщица, то есть я. В обычные штрихи карандашом было вложено столько экспрессии, эмоций. В этом рисунке была душа.
Я всё ещё не ассоциировала себя с этой девушкой. Она была другой. Расслабленной, удовлетворённой, влюблённой. В зеркале на меня по утрам смотрела совсем другая я. Я будто подглядывала за чужой жизнью, смотрела кино.
Сразу столько чувств нахлынуло. Я захлебывалась подступающей тревогой, взявшейся из ниоткуда. Кто нарисовал это? Как давно это было? У меня появился шанс узнать что-то о себе, и впервые это не вызывало у меня тошноту, а дарило надежду. Вся моя теперешняя жизнь… пуста. А в этом рисунке есть жизнь. Настоящая, яркая, светлая, с искоркой призрачного едва уловимого счастья.
Не
Пока я читала строка за строкой, на глазах непроизвольно наворачивались слёзы. С каждым предложением в груди становилось всё больнее. Рёбра сжимали трепещущее сердце, я не могла вздохнуть полной грудью. В этом письме какой-то парень по имени Камиль признавался мне в любви. Он прощался, и я чувствовала всю ту боль, что он вкладывал в слова, но не терял надежду, что однажды я выберу его, а не мужа.
У меня был любовник? Судя по всему, да. Это была не просто интрижка, он меня любил. Отчаянно, по-настоящему. А любила ли его я? Кажется, да. Из головы не выходит образ с рисунка. Вот такой я хотела бы быть. Раскрытой миру, свободной, желанной в чьих-то глазах. А что если и ребёнок от него?
Я так расчувствовалась, что потемнело в глазах. Руки тряслись, ладони вспотели. Голова начала кружиться, свет лампы на прикроватной тумбочке ослеплял. Детали интерьера медленно закружились по комнате, а перед глазами замелькали образы.
Вот я в Париже, прижимаюсь к красивому брюнету, упиваюсь ароматом его тела, сладостью его губ. Чувствую себя влюблённой школьницей, такое безграничное счастье накрывает с головой.
Вот он в моей спальне, прямо здесь, ласкает меня на этих самых простынях, и я взрываюсь искрами фейерверка, невиданного ранее. Я будто чувствую кончики его пальцев у себя в волосах, утыкаюсь носом в ложбинку между плечом и шеей и согреваюсь его теплом.
Я вспомнила всё. Воспоминания вернулись внезапно, как и говорил врач, и нахлынули все разом, затопив мою память приятными образами, и не очень. То время, что я провела с любимым, и те времена, когда я страдала.
Лавина тяжелых кадров обрушилась на меня, затопив грудную клетку отчаянием. Боль, унижение, беспомощность. То, как со мной обращался муж и мой первый мужчина, который продал меня ему, как вещь. Породистую племенную кобылу со смазливой мордашкой и идеальными генами, чтобы, словно инкубатор, выносить и родить здоровое потомство. То, как супруг брал меня силой, принуждал, как однажды залепил звонкую пощёчину. Я вспомнила всё. И то, что ребёнок не его, и что он запер меня здесь, как в тюрьме, и как я хотела бежать.
Я лежала на кровати и пыталась переварить новую для себя информацию, в то время, как в дверь без стука вошёл муж.
Глава 44
Все еще смотрю с неугасающей надеждой
Всё, что я успела сделать в эту секунду, — это смять листок бумаги с моим обнажённым портретом и зажать в кулаке. Прикрыла глаза, будто сплю, практически не дыша от страха.
Калейдоскоп тревожных мыслей в голове набирал обороты. Как много он успел увидеть? Услышать? Как давно он стоит у моих дверей? Что, если он догадался, что я всё вспомнила?