Портрет А
Шрифт:
Вот почему лентяй неисправим. Он не изменится никогда. И вот почему леность — мать всех пороков. Ибо что может быть эгоистичней лени?
У нее есть корни, которых нет у гордыни.
Но люди ополчаются на лентяев.
Когда они лежат, их толкают, брызжут в лицо им холодной водой, — чтоб вернули, не мешкая, свою душу на место. Тогда они смотрят на вас ненавидящим взглядом, который всем хорошо знаком и особенно часто встречается у детей.
Осторожный человек
(пер. А. Поповой)
Он считал, что у него в брюшной полости откладывается
Он перестал ходить к врачам и остался со своим отложением.
Кальций обычно хрупок, но не всегда. Бывают и карбонаты, и сульфаты, и хлораты, и перхлораты, и прочие соли, и, само собой, если уж у вас отложение, то надо приготовиться, что там найдется всего понемножку. Так вот, по мочевыводному каналу все жидкости, естественно, проходят, а вот кристаллы могут пройти только со зверской болью. И лучше не дышать чересчур глубоко, не носиться за трамваем сломя голову — это резко усиливает циркуляцию жидкости. Не дай бог, напластование распадется, какой-нибудь кусочек попадет в кровь, и — прощай, Париж!
В брюшной полости целое множество артериол, артерий и вен, сердце, аорта и еще несколько важных внутренних органов. Поэтому нагибаться — просто безумие; а о верховой езде нечего и думать.
Какая же осторожность нужна человеку, чтобы выжить.
Он часто думал о других людях, у которых тоже отложения: у одного кальций, у другого — свинец, у третьего — железо (а недавно даже у одного человека, который никогда не был на войне, из сердца извлекли пулю). Такие люди ходят осторожно. Это и выдаст их публике, которая над ними смеется.
Но они удаляются осторожно-осторожно, осторожными шажками, размышляя о Природе, у которой столько разных тайн, ну надо же, надо же.
Колдовство
(пер. А. Поповой)
Моя подруга, которую я потерял, по-прежнему живет в Париже. По-прежнему ходит и смеется. Я думаю, через несколько дней ее мать придет ко мне и скажет: «Месье, я не знаю, что с ней. У нее ничего не находят, а она за этот месяц похудела еще на 4 килограмма».
Когда она будет весить всего 55 фунтов, ее мать придет ко мне — раньше-то она вечно прикидывалась, что до такого ничтожного типа, как я, ей и дела нет, — так вот, однажды ее мать придет ко мне и скажет: «Месье, она весит всего 55 фунтов. Может быть, вы могли бы ей чем-то помочь». А потом: «Месье, теперь она весит только 24 килограмма. Это очень серьезно».
А я ей: «24… килограмма, приходите, когда будет 14».
Она пришла, когда стало 14, на самом-то деле — 17, но она утверждает, что 14, ее мучает мысль, что, когда дойдет до 14, дочь умрет. Пришла и говорит: «Месье, она умирает. Неужели она для вас ничего не значила?»
«Мадам, не волнуйтесь, полностью она не исчезнет. Я не могу ее убить. Даже с весом в 2,5 килограмма она будет жить дальше».
И тут эта мамаша, которую я всегда терпеть не мог, на меня бросилась. Нет, не может быть, чтобы это была ее дочь. Ее дочь, наверно, умерла. Ну конечно, это не она, эту сделали каким-то хитрым способом и по жестокости заставляют
Мамаша ушла в задумчивости.
Мол
(пер. А. Поповой)
Вот уже месяц, как я в Онфлере, но моря еще не видел, потому что врач запрещает мне выходить.
Но вчера вечером, устав сидеть взаперти, я построил под покровом тумана мол — до самого моря.
Потом я сидел на дальнем его конце, свесив ноги, и смотрел вниз на глубоко дышавшее море.
Справа послышался шепот. Какой-то человек, как и я, болтал ногами и смотрел на море. Теперь, сказал он, когда я уже стар, я хочу взять все, что я туда бросил за эти годы. И принялся тянуть при помощи блоков.
Он вытащил множество всяких сокровищ. Он доставал капитанов иных столетий в парадных мундирах, шкатулки, набитые всевозможными драгоценностями, и роскошно одетых женщин в нарядах, которых сегодня уже не носят. И каждое существо или предмет, вытащенный им на поверхность, он внимательно с явной надеждой рассматривал и не произносил ни слова, только взгляд его угасал, а вещь он отбрасывал в сторону. Так мы заполнили всю эстакаду. Я не припомню в точности всего, что там было, ведь память у меня скверная, но он явно был недоволен: что-то пропало, что-то, что он рассчитывал отыскать, а оно исчезло.
Тогда он начал выбрасывать все обратно в море.
Длинной лентой все падало вниз, и брызгами вас леденило.
Последний выброшенный обломок увлек за собой его самого.
Меня же била лихорадка, и я сам не пойму, как умудрился добраться до кровати.
Просмотр
(пер. А. Поповой)
Это произошло на пирсе в Онфлере, на небе не было ни облачка. Отчетливо виднелся гаврский маяк. Я провел там добрых десять часов. В полдень я сходил пообедать, но вскоре вернулся.
Несколько лодок во время отлива отправились за мидиями, я узнал капитана рыбаков, с которым мне уже случалось выходить в море, и сделал еще кое-какие наблюдения. Но в итоге, если учесть, сколько времени я там провел, наблюдений этих было крайне мало.
И вдруг около восьми часов вечера я осознал, что спектакль, за которым я следил целый день, был лишь плодом моей фантазии. И это меня очень порадовало, поскольку недавно я как раз упрекал себя, что провожу дни в безделье.
Так вот, я обрадовался, и раз уж это был мой собственный спектакль, я настроился убрать из него горизонт, который мне к тому времени изрядно поднадоел. Но то ли было слишком жарко, то ли я слишком устал, а только ничего у меня не вышло. Горизонт не уменьшался в размерах, ничуть не потемнел и сиял, может быть, даже ярче прежнего.
А я все брел и брел.
И когда люди меня приветствовали, я глядел на них рассеянно, повторяя про себя: «Надо бы все-таки убрать горизонт, чтоб эта история не отравляла мне жизнь», и так я добрался до отеля «Англия», где хотел поужинать, и тут понял, что я на самом деле в Онфлере, но легче мне от этого не стало.
Какая разница, все это уже в прошлом. Наступил вечер, однако горизонт оставался на месте, абсолютно такой же, каким я его видел целый день.
Глубокой ночью он вдруг исчез, так стремительно уступив место пустоте, что я почти пожалел о нем.