Порт
Шрифт:
— Гляди, — говорит, — как они нас полюбили, не отпускают с самого порта. Вон у той, я заметил, черное пятнышко на груди, она ниже всех опускается. Интересно, как они нас видят? Что мы для них?
Холодно, скалы у Норвегии в снегу, а ему ничего, грудь распахнута, ветер в лицо, волосы полощутся. Скажешь ему:
— Саш, хорош балдеть, простудишься!
Он будто не слышит. Уставится на горизонт, глаза сощурит, слезу смаргивает, не отвернется. Вдруг за руку схватит:
— Кто это, Миша! Смотри, смотри, с нами параллельно идет! Необычный кто-то!
Я ничего не вижу. Что ему померещилось?
А он сердится:
— Да
Разглядишь — какая-то букашка вдалеке чешет, скажешь:
— Может быть.
Он разволнуется, вскочит, к борту подбежит:
— Точно, парусник! Ну точно же. Эх, черт, жалко, что не сблизимся. Ты подумай, настоящий парусник. И ход какой — нам не уступит.
Так бывало до самой темноты и просидит.
Кто бы мог подумать, что из-за этой невинной странности Саша тоже обретет могущественного недруга.
Как-то насиделся Саша на юте, намерзся и шел в каюту. Чувствует, тепло банное, сухое гонит по коридору. Зашел в баню — пусто. Парилку открыл — никого, жаром так и пышет. Забрался он на полок, шапку натянул на уши и дрожит, согреться никак не может.
В это время проходил мимо старпом. Видит, дверь открыта — не порядок. Заглянул в парную — Саша сидит на верхотуре, в сапогах, в ватнике, смотрит на старпома круглыми глазами и зубами клацает. Старпом развернулся и бегом к доктору.
А Саша сообразил, что выглядит он в парной не совсем естественно, и быстренько в каюту убежал. Разделся, сапоги в рундук, за стол сел — книжку читает. Через пару минут старпом с доктором вваливаются.
Старпом спрашивает:
— Ты где был?
Саша смотрит на него голубыми глазами:
— Нигде. Я Трифонова читаю.
Доктор интересуется:
— Давно?
— Часа полтора, — отвечает Саша.
Доктор на обложку взглянул и пожал плечами:
— Что же вы, Геннадий Андреевич?
У старпома челюсть отвисла, молчит, не может в ситуацию врубиться. Доктор осторожно взял его за руку и повел. И тот пошел безропотно.
А через четверть часа врывается и кричит:
— Ты что меня позоришь! Признавайся, мамин сын, ты сидел?
Саша поднял на него свои ясные очи и говорит:
— Не кричите, Геннадий Андреевич, а то я опять доктора позову.
Старпом вылетел из каюты, как наскипидаренный.
А по судну уже слух пошел: старпом того… картины видит.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Переход из холода в тепло всегда непогодой сопровождается. Это естественно, встречаются две разные жизни — северная и южная, и на грани, на самой кромке они должны как-то взаимодействовать. Не захват, не вражда — никто на чужую территорию не претендует — просто вынужденное существование на границе двух сред. Все равно ведь север — севером остается, а юг — югом, никто никому претензий не предъявляет.
Пока мы эту границу преодолели, нас изрядно покачало. Но мы без натуги проткнули ее своим острым носом, словно стежок сделали, и теперь вышли в спокойные воды и тянули за собой след, затягивали нитку. Ровное водное пространство, вокруг никого. Вверху, внизу тоже пусто — одни катим по океану. Но какие мы катим-то, что на борту делается? — завыть хочется. Братцы, совесть-то у нас есть? Никто ведь не мешает, все в наших собственных руках — райскую жизнь
Обстановка на судне настолько накалилась, что забеспокоился и Василь Василич. Он вызвал меня к себе и говорил со мной мягко, сострадательно, будто я прихворнул малость, а он своим добрым словом пытается меня вылечить. Интересовался, что мешает моей работе, почему с командой не лажу, какие претензии к администрации.
Из его слов следовало, что стоит мне покаяться в своих грехах и попросить у капитана прощения, и меня оставят в покое.
Я попытался рассказать ему о жизни на тральщике, но от самого слова «тральщик» он сморщился, будто в каюте дурно запахло, и сказал, вспомнив о своем строительном прошлом:
— Ну что вы! Тральщик — это же нулевой цикл. А мы все-таки на этажах живем и дом наш, знаете, не из последних. Вам надо приспосабливаться к новому положению.
Он благожелательно мне пояснил, что если я буду упорствовать, то ему придется согласиться с капитаном и в интересах коллектива позаботиться о том, чтобы меня скорейшим образом нейтрализовать. Лас-Пальмас не за горами, но время подумать еще есть. Он будет ждать от меня окончательного ответа до прихода.
— Когда приход? — спросил я.
— Завтра будет собрание, значит, послезавтра приход, — сказал он так, будто от собрания зависело, придем мы или нет.
Когда объявили собраться, я вошел в салон и словно в цветник попал. Воздух благоухал ароматами. Опаленные свежим загаром, краснели лица. Мощные бицепсы, мускулистые шеи растягивали мягкий трикотаж иностранных футболок. От ярких букв, рисунков, расцветок рябило в глазах. Ниже столиков, по проходу, благородной металлической синью отсвечивала джинсовая ткань. Таким нарядным и красочным я салон не видел. Но все же это был еще не сам праздник, а как бы генеральная репетиция перед ним.
Я опустился на банку и заинтересовался историей мирового самолетостроения, которая была изображена на широкой спине передо мной. Хорошие самолетики строили, из жердочек, планок, перекрытий, уютные такие этажерки. Они на Рыбачьем на любом озере могли бы сесть, даже на Палве, в горах.
Шум примолк. Помполит стоял у киноэкрана и поджидал последних опаздывающих. Они пробегали наклонившись, словно кино уже шло, и быстро падали на свободные места.
Поначалу ничего нового я не услышал. За время нашего перехода обстановка там к лучшему не изменилась — те же люди ходят с магнитофонами, так же «Супер Перрис» заманивает, бывшая «Аврора». Но он напомнил об этом и дальше пошел. А дальше был другой вопрос, о коллективной ответственности. Толя тогда, на отходе, мне не все до конца рассказал. Те двое досмотровых, которые не обнаружили в динамике деньги и были уволены с флота, парни те инициативными оказались и подали на администрацию в суд. И суд их оправдал, потому что законных оснований для увольнения не нашел — они нанимались рыбу грузить, а не вскрывать переборки. А вот теперь, чтобы исключить такую инициативу, мы должны сами, добровольно подписаться под письмом, которое и будет законным основанием для наказания.