Порабощенные сердца
Шрифт:
— Долго ты будешь стоять здесь, раскрыв рот, римлянин? Неужели тебя настолько потрясло это открытие, что ты проглотил язык?
За желчью слышалась скрытая боль.
— Мне жаль, — сказал он тихо, прервав наконец свое молчание.
Он ни в чем не виноват, но почему-то чувствовал себя в долгу у этой женщины и хотел хоть как-то облегчить ее страдания.
Голубые глаза, направленные на него, немедленно вспыхнули от гнева.
— Я не нуждаюсь в твоем сочувствии, — прошипела она. — Моя ненависть оказывает мне хорошую службу, потому что у нее глубокие и здоровые корни.
— Но
Рика с силой ударила его по щеке. Он не шевельнулся, и она снова замахнулась.
— Римский пес!
Гален поймал ее за кисть, предотвратив второй удар. Крепко держа за одну руку, схватил вторую, легко удерживая в своей большой ладони обе ее руки. Свободной рукой Гален взял ее за плечо и толкнул к стене хижины. Плотно прижатая к стене из камыша и глины, Рика смотрела на него. В ее глазах не было теперь ни боли, ни страха — только яростная ненависть.
Не понимая зачем, он пододвинулся ближе и поднял руку, чтобы погладить ее по щеке. Гален чувствовал всем телом, как она дрожала, но все же не отвела глаз. Внезапно его тело ответило на прикосновение. Он сразу подавил вспыхнувшее желание, но эмоции не подчинились его железной воле. Ее страдание, ощущение ее тела, прижатого к его груди, мягкость ее кожи под пальцами и эта ненависть, застывшая в глазах. Он должен убрать оттуда эту ненависть…
— Тебе необходимо узнать другое… прикосновение мужчины может быть нежным, а его страсть — источником не боли, а наслаждения.
Рука двинулась к щеке, подтверждая его слова. Большим пальцем он обвел контуры ее рта. Полуоткрытые губы дрожали. Желание обладать ими жгло его изнутри, но не огнем похоти. Такое желание он не испытывал раньше никогда. Смятение и внутреннее беспокойство Галена нарастали. Почему она не вырывается? Если она будет бороться, он сможет взять себя в руки. Он отпустил ее и ждал.
Рика стояла молча, не мигая, и его беспокойство усилилось. Он может поцеловать ее, и она не будет сопротивляться? Но и не ответит на поцелуй. Его нежность и желание сделать ей приятное не будет отличаться от жестокости других и их желания обладать ею. Все будет как всегда — просто еще один мужчина.
И тут он понял. Именно этого она и хотела! Конечно, она не будет сопротивляться. В этом была ее победа.
— Я выше этого, Рика. — Он улыбнулся при виде искорки понимания, появившейся в ее глазах. — Я не из тех, кто насиловал тебя, и не из тех, кто теперь презирает. Я возьму только то, что ты отдашь добровольно. Ненависть в тебе, возможно, и имеет глубокие корни — слишком глубокие, чтобы выдернуть, но даже самые глубокие и толстые из корней все же должны иметь пищу. И я не собираюсь подкармливать
Он отступил и прижал сжатый кулак к груди рядом с сердцем. Кельты верили, что человеческая душа находится в голове, поэтому она не могла понять этот жест. Он сделал его, подчиняясь своим верованиям. Именно сердце давало человеку силу, включая силу внушения. Он поклонился и произнес торжественную клятву:
— Готовься, домина. Если римский легионер дает клятву, только смерть может победить его. Я добьюсь, чтобы твоя ненависть уменьшилась и исчезла.
Он повернулся и, не давая ей возможности ответить, направился к выходу, подобрав грабли, которые, конечно же, не нуждались в починке.
Что побудило его действовать и говорить именно так? Он не относился к легкомысленным людям, действующим необдуманно, уступающим мгновению слабости, тем более плотским порывам. Человек, охваченный похотью, не ласкает и не дает обязательств. Тогда почему? Какой мотив побудил его связать себя, если он знает опасность — как внешнюю, так и внутреннюю?
Быть может, именно элемент опасности взволновал его кровь? В конце концов, он солдат. Прорваться сквозь ее защиту, ее ненависть — эта цель могла так же привлечь его, как укрепления, окружающие военный объект. Наверное, это и есть правильный ответ. Другого не может быть.
Послышались голоса фермеров, работающих на полях вместе со своими рабами и работниками. Гален отбросил свои раздумья и сосредоточился на участках слева от дороги. С первого взгляда он заметил своих людей и охранников, число которых в его отсутствие увеличилось. К четырем, бывшим с утра, прибавилось еще трое. О двоих он знал только, что они входили в отряд, доставивший римлян месяц тому назад к горной крепости. Однако третьего он узнал сразу. И то, что этот человек сейчас стоял перед Дафиддом, сжав плечо мальчика, заставило Галена сжать челюсти. Но самообладание приучило его подавлять поспешные порывы.
Не обращая внимания на негодующие крики владельца, он пересек только что засеянное поле, чтобы зайти со спины воина. Подойдя ближе, он услышал голос Дафидда, заикающийся от страха и слез.
— Она… она почувствовала себя плохо… и грабли сломались. Я сказал, что смогу сделать это и об-б-бе-щал не тратить семян зря. И я не тратил. Я был ос-с-сторожен…
Послышалось недовольное рычание.
— Ты что, к тому же и еще тронутый, парень? Думаешь, мне есть дело до семян?
— Н-н-нет, Балор. — У мальчика вырвалось рыдание.
— Безмозглый калека! — крикнул воин. Он сильно тряхнул мальчика, не обращая внимания на то, что тот вскрикнул от боли. — Где римлянин?
— Здесь.
Балор резко повернулся, увлекая за собой испуганного ребенка. Его взгляд встретился со взглядом Галена, и на губах появилась презрительная усмешка.
— Когда-нибудь я собью с тебя эту спесь, раб. — Глаза бегали, усмешка стала шире. — Может быть, сегодня — ведь той, которая защищала тебя раньше, здесь нет. — С этими словами его рука потянулась к рукоятке меча, висящего в ножнах на бедре. — Скажи, римлянин, будешь ли ты таким же смелым без защиты женской юбки?