Пора надежд
Шрифт:
Дело слушалось в январе. Я сидел в зале Верховного суда рядом с отцом Чарльза и старался не пропустить ни слова. Судья, лишь недавно назначенный на эту должность, проявлял большую живость и остроту ума. Он одиноко восседал в обитом красным плюшем кресле на возвышении.
Мистер Марч и я провели в суде полтора дня; мы сидели у самой двери, чтобы не мозолить Чарльзу глаза. Звучный голос Чарльза гулко отдавался в узкой длинной комнате; его лицо под новым белоснежным париком казалось совсем узеньким. С самого начала было ясно, что процесс проигран. Тем не менее Чарльз, на мой взгляд, вел его превосходно. Он умело допросил эксперта,
Это была приятная похвала. Но адресовать ее следовало бы мне, снова с завистью подумал я. Чарльза окружили, стали поздравлять, предрекая блестящее будущее. Я тоже подошел, чтобы присоединить к общему хору голосов и свои поздравления. Я верил тому, что говорил, и даже радовался за Чарльза, но старался не заглядывать в глубину своей души.
Вернувшись в контору, я рассказал Гетлифу, чем кончился процесс. В ходе нашей беседы случайно выяснилось, что сводный брат Гетлифа, Фрэнсис, учился с Чарльзом в Кембридже и даже был его приятелем. Сам Гетлиф почти не знал Чарльза, но, питая весьма здравое уважение к сильным мира сего, убежденно заявил:
— Попомните мои слова, Элиот, наш молодой друг далеко пойдет!
— Разумеется, — подтвердил я.
— Учтите, что ему есть на кого опереться, — продолжал Гетлиф. — Ведь он племянник старика Филиппа Марча, не так ли? А опора в нашем деле очень важна, Элиот. Это отрицать не приходится! — Гетлиф открыто и пристально посмотрел на меня. — А вам не хотелось бы иметь такую опору, Элиот?
Я рассказал предельно точно — и не без умысла, — каким образом дело попало в руки Чарльза. Альберт Харт, у которого стажировался Чарльз, хоть и не слишком загружал его, все же постарался, чтобы Чарльзу поручили вести это дело.
— Я как раз думал, — заметил Гетлиф, тотчас переменив тон, — что и вам пора бы взяться за что-то самостоятельное. Хотите, Л.С.?
— А вы бы хотели на моем месте? Хотели бы?
— Так вот, сейчас меня прямо засыпали делами. Надо посмотреть, не найдется ли среди них такого, с которым вы могли бы справиться. Я бы не советовал вам начинать с крупного дела. Ведь если вы его провалите, в другой раз этот стряпчий уже не обратится к вам. — И, напустив на себя особенно озабоченный вид, Гетлиф скрипучим голосом добавил: — Ладно, я на днях постараюсь подыскать вам какое-нибудь небольшое дельце. Вся беда в том, что ведь я несу моральную ответственность перед клиентами. Хочешь не хочешь, а об этом тоже нельзя забывать! — Он ткнул в меня мундштуком трубки и вызывающе объявил: — Теперь вам ясна моя точка зрения, Элиот! Мне бы очень хотелось раздать все дела моим юным друзьям. Почему бы и нет? Что мне-проку от денег, если у меня нет времени пользоваться ими? Я бы хоть завтра перевалил на вас часть моей работы. Но ведь на мне лежит ответственность перед клиентами! От своей совести никуда не уйдешь!
Глава 35
В МОРОЗНЫЙ ВЕЧЕР
Вскоре после дебюта Чарльза температура упала ниже нуля и продержалась так несколько дней. Впервые с тех пор, как я переехал в Лондон, я не ходил в контору. Ничто не заставляло меня сидеть там. Целых два дня я провалялся дома, только
На дворе стоял февраль. В особенно студеный вечер ко мне явилась Шейла. Было девять часов. Поздоровавшись, она села на коврик у огня, а я продолжал лежать на диване.
Никому из нас не хотелось говорить. Тишину нарушал лишь звук совка, скребущего по углю, когда Шейла доставала его из ведерка.
— Не поднимайся! Я сама все сделаю, — сказала она и, став на колени, подбросила угля в камин. Затем она снова уставилась в огонь, полыхавший за решеткой. Темное, вишнево-красное пламя то и дело прорезали яркие вспышки газа, вырывавшиеся из необгоревшего угля.
В комнате царила тишина, и с улицы, скованной холодом, тоже не доносилось ни звука.
Я смотрел на Шейлу. Она сидела на коврике выпрямившись, подогнув под себя ноги. В профиль лицо ее казалось мягче, чем анфас. Линия щеки была округлой и нежной, в уголке рта играла улыбка.
Огонь в камине разгорелся, бросая розоватый отсвет на лицо Шейлы. Она взяла кочергу, просунула ее сквозь прутья решетки и стала наблюдать, как в угле вокруг накалившейся кочерги образуется ямка.
— Как странно, — произнесла она.
Ямка ширилась, ярко светясь и создавая иллюзию солнечного диска.
— Ах, как красиво! — воскликнула Шейла.
Теперь она сидела совсем прямо. Я не сводил глаз с ее округлой груди и ничего, кроме этого, не видел.
Внезапно я схватил ее за плечи и поцеловал в губы. Она вернула мне поцелуй. Мы прильнули друг к другу, но, почувствовав, что я начинаю терять над собою власть, Шейла поспешила вырваться из моих объятий.
Отстранившись, она взглянула на меня.
— Почему ты так на меня смотришь? — воскликнула она. — Не надо.
— Я хочу, чтобы ты была моей, — сказал я.
И, силой притянув ее к себе, впился губами в ее губы. Шейла сопротивлялась. Она была девушка сильная, но я совсем обезумел от страсти.
— Я не могу! — вскричала Шейла.
Платье ее затрещало и разорвалось у шеи.
— Не могу! — повторила Шейла и разразилась слезами.
Ее рыдания отрезвили меня. Потрясенный тем, что она плачет, я выпустил ее. Она упала на коврик, лицом вниз, и долго всхлипывала, потом успокоилась.
В комнате снова воцарилась тишина. Шейла выпрямилась и посмотрела на меня. Лоб ее прорезали морщинки — она о чем-то сосредоточенно думала.
— Неужели я совсем уж ледышка? — наконец спросила она.
Я отрицательно покачал головой.
— И всегда буду такая?
— Не думаю. Нет.
— А я очень этого боюсь. Ты же знаешь.
И рывком она вдруг поднялась на ноги.
— Пойдем пройдемся, — сказала она. — Мне необходимо проветриться.
Я заметил, что на улице очень холодно. Да и вообще я не хочу гулять: я утром подвернул себе ногу.
— Ну пожалуйста, пойдем, — взмолилась Шейла.
Отказать ей я не мог.
Перед уходом она попросила, чтобы я дал ей булавку заколоть разорванное платье. При этом она улыбнулась как ни в чем не бывало; так же безмятежно улыбнулась она и заметив синяк у себя на руке.
— Ну и сильные же у тебя пальцы, — сказала она.
Уже на лестнице у нас от холода перехватило дыхание. Обычно здесь сильно пахло одеколоном из парикмахерской, но сейчас, казалось, даже запахи и те замерзли. Фонари на улице искрились, как бриллианты.