Попытка – не пытка
Шрифт:
– Много же я лишнего тебе там наболтал. Ну да… Я решил для себя кое-что. Но сейчас об этом нет смысла говорить.
– А когда будет смысл?
– Позже будет. Если ты еще куда-нибудь без спроса не сунешься…
Я посильнее замоталась в одеяло и перевела разговор:
– Холодно как. Ночь какая-то сырая. Не то что у нас там. Жара смертельная. Сорок градусов на улице. Дым кругом. Машина моя стоит под окном и плавится…
– А кто же тебе машину эту подарил? – спросил Сталин своим обычным для такой ситуации парализующим тоном.
– Почему ты думаешь,
Он ухмыльнулся:
– Если хочешь скрыть что-нибудь, то за словами своими внимательнее следи. Ты мне про себя уже достаточно рассказала. И легко догадаться, что нет у тебя таких денег. Ну и кто же это был?
– Никто. Это наследство от моего прадеда-энергетика. Как ни крути, а из твоей эпохи не так уж и мало пришло в мою жизнь. Дача вот, например, вся уже развалившаяся, с 1935 года нашей семье принадлежит. Квартира, хоть и сравнительно новая, но по сути дела тоже в те времена появилась, ее просто разменяли в шестидесятые. Ну а машина… Короче говоря, чтобы ее купить, я продала одну ценную вещь из остатков прадедовой коллекции.
Поняв, что я не сочиняю, Сталин еще сильнее обнял меня:
– Жаль.
– Ты о чем? – не поняла я.
– Жаль, что так все сложилось. Жила бы ты в моем времени, я бы многое мог для тебя сделать. Очень многое. И дача не развалившаяся была бы, и квартира побольше, да и вообще все было бы по-другому. А так получается, что я ничего толкового тебе дать не могу. Неприятно это осознавать.
И вот тут я поняла, что мой звездный час наконец-то пробил.
– А ты можешь, – сказала я, резко повернувшись к нему. – Ты можешь сделать мне такой подарок, который нельзя измерить никакими деньгами.
– И что же это? – с интересом спросил он.
– Страна. Наша страна. Создай такое государство, которое будет даже не сверхдержавой, а чем-то гораздо большим.
– Ну а я чем тут занимаюсь, по-твоему?
– Нет… – Я села, закрутившись в одеяло. – Понимаешь, идеальное, справедливое и свободное общество. Такое, в котором люди будут счастливы, уверены в завтрашнем дне… И самое главное, чтобы оно нерушимо стояло десятки, сотни лет после твоей смерти!
Он усмехнулся:
– Мечтательница. Подумай, я же ведь не Господь Бог, чтобы чудеса творить. Да для того чтобы хоть что-нибудь достойное сделать, мне три жизни прожить придется. А то, о чем ты говоришь… И как ты додумалась до такого? Общество идеальное… Сотни лет… Люди всегда людьми останутся. И как бы не хотелось мне верить в победу мирового коммунизма, на самом деле без моего жесткого контроля все это может очень быстро полететь под откос. Ты же сама мне говорила, что там, в будущем, так и произойдет. – Он некоторое время помолчал, а потом спросил: – Так ты для этого, значит, ко мне в 1937 год пришла?
– Да.
– Ну, вот ты спрашивала, почему тот наш разговор ключевым должен был стать. Теперь отвечу. Я понять хотел, что тебе на самом деле от меня нужно было, когда ты в Кремль прорвалась. Позавчера я сделал вывод. Понял, что о чем-то
– Я уверена, что никто, кроме тебя, на это не способен.
Он снова замолчал, видимо раздумывая над моими словами, а я продолжила:
– Ты мог бы это сделать. Я убеждена. Но ты не хочешь, не хочешь меня слушать. Ты не веришь ни единому моему слову. А почему – я не понимаю!
– Почему? Ты не знаешь? Да потому, что на земле есть лишь один человек, которому я безоговорочно доверять могу.
– И кто это? – спросила я, почувствовав укол ревности в сердце.
– Не догадываешься? – рассмеялся он. – Это я сам. Я верю только себе… И если твое будущее действительно есть и если ты туда так легко перемещаешься, то давай договоримся. Завтра ты придешь ко мне в Кремль, скажем, в четыре часа. И мы с тобой обсудим, куда именно тебе надо будет отправиться, чтобы там взять у меня нечто такое, что раз и навсегда убедит меня в том, что ты говоришь правду. А теперь ложись и попробуй заснуть. А то со всеми этими войнами, слезами, полетами ты уже до того дошла, что тебя в санаторий на лечение надо отправлять, а не в будущее твое безумное, где ты живешь непонятно как…
Утром, почти выспавшаяся, я появилась в комнате у Натаныча с традиционным букетом в руках.
– Ну и как там дела? – прокричал он из кухни, услышав мое копошение.
Я пришла и села на табуретку:
– Ну, более-менее… А ты почему так рано встал? Или вообще спать не ложился?
Он громко отхлебнул чай:
– После твоего вчерашнего полета в 1941 год меня сильно заинтересовали исследования временных расслоений. Я так увлекся, что и не заметил, как утро наступило. Но ты все-таки давай-ка не таи, что тебе вождь-то сказал, когда услышал, что Гитлер наплюет на его идиотский пакт о ненападении.
– Сказал… – Я уткнулась носом в источающие нежный аромат розы. – Сказал, что из-за того, что я его брошу, он впадет в сильное душевное волнение и проворонит войну.
– Ай, молодец! Шутить, значит, изволит. А что-нибудь стоящее он тебе не соблаговолил сообщить?
– Да. Он отправил меня к единственному человеку, которому доверяет.
– К Молотову?! – вытаращился на меня Натаныч.
– Нет, к Берии твоему любимому в Грузию поеду! Думай, что говоришь. Он верит только себе, поэтому хочет, чтобы я слетала к нему самому, ну то есть в какое-то другое время, и принесла оттуда нечто! И это загадочное нечто должно произвести на него столь неизгладимое впечатление, что он сразу проникнется моими идеями.