Попытка – не пытка
Шрифт:
– И главное, понимаешь, дело-то вовсе не в климате было. Совсем в другом… То есть в климате, конечно, но не в жаре… Я не могу тебе рассказать, но это очень грамотная разработка была… Поверь мне… Много пользы принесла бы народу…
– Да я верю, верю. Я всегда знала, что ты талантливый. Главное только – чтобы теперь эта горячка вовремя закончилась. А то мы тут вымрем все, и вообще никаких проблем не останется. Ты обещал, что таймер щелкнет через две недели, это точно?
Он подошел
– Осталось тринадцать дней, три часа и пять минут. И в один миг все станет как обычно: гнусь, дожди и прохлада.
– А если нет?
– Этого быть не может! Все под контролем. Слушай, – показал он куда-то рукой. – А чья это машина стоит?
– Какая?
– Синяя иномарка. Типа «каблука» с тонировкой. Она тут уже не первый день ошивается.
Я помахала на себя журналом:
– Не знаю. Ну, стоит и стоит. Тебе-то что?
Он вернулся за стол:
– Ох, не нравится мне это. Нутром чую, что-то здесь не так.
– Не так, не так… – Я перестала обмахиваться и отпила немного чая. – У тебя-то здесь все именно так, как надо. Это у меня сплошные проблемы. Не понимаю я Сталина, не понимаю… Ведь если вдуматься, то с моей помощью он мог бы такого наворотить!
– Ага… Вот именно что наворотить. Это как раз таки хорошо, что у него ума хватает не требовать от тебя описания всяких ноу-хау, которые лягут в основу современных технологий.
– Ну а если бы потребовал? Что тогда? Я в толк не возьму, что в этом плохого-то.
Натаныч, который после нашего ночного разговора, как флюгер, изменил свое отношение к культу личности, стал читать мне лекцию:
– Это значит, он осознает, что на одних технических новинках да доказательствах теорем далеко не уедешь. Надо отдать ему должное, рассуждает он здраво…
– Здраво… Здраво… – Я возмущенно встала и пошла в комнату. – Я ему о войне рассказываю, а он в ответ молчит.
– А что он должен делать? – Натаныч пришаркал за мной и сел на стул. – Нападать на Германию прямо в 1937 году? Или всех японцев к стенке ставить? Может, он слушает и на ус мотает. А потом, когда время придет, он – бац! И… и… ну и чего-нибудь такое сделает…
Тут меня посетила идея:
– Натаныч! А давай-ка я слетаю в 22 июня 1941 года и посмотрю, началась там война или нет! Вот тогда-то я точно буду знать, слушает он меня или, как ты говоришь, только использует.
Вместо ответа мой друг задумался.
– Это не так-то просто делается, – сказал он после паузы. – Я уже думал об этом и даже создал некое устройство, которое сможет отправить тебя туда, куда надо…
– Подожди! – Я скинула с дивана ворох каких-то мятых бумаг и села. – Не могу понять… Ты же постоянно посылаешь меня в 1937 год. Так введи в программу 22
Было видно, что Натаныча так и подмывало поиздеваться над моей непонятливостью, рассказать мне, какая я тупица, но он, видимо твердо решив отныне вести себя прилично, пустился в подробные объяснения:
– Смотри, если я сейчас закину тебя в начало войны, то ты попадешь к тому Сталину, который ничего о тебе не знает. Дело в том, что с тех пор, как ты появилась там впервые, реальность расщепилась на две ветви. Одна из них – это наше прошлое, которое я, так сказать, помню, а ты проходила в школе. А другая – это неизвестная историческая линия. Так вот… Если прыгать туда раз в четыре дня, то будешь попадать в ту реальность, которую создаешь ты. А если сделать больший перерыв, например, четыре дня пять минут и сорок секунд, то нарисуешься в нашей бывшей советской действительности, и твой прилет вызовет некоторое недоумение. Ну а дальше ты уже знаешь: арест, Лубянка и привет семье.
– А кто определил, что четыре дня – это максимум?
– Твой покорный слуга… – Натаныч отвесил мне поклон.
– Какой же ты все-таки гений! – восхищенно сказала я. – Давай, отправляй меня в 22 июня. Что для этого надо?
Предвкушая проведение нового эксперимента, гениальный творец аномальной московской жары потер от удовольствия руки и вытащил из-под дивана медную пластину.
– Так! Положи на нее ладошки и сиди десять минут, – сказал он, прицепив к ней «крокодил», соединенный проводом с компьютером. – Сейчас я сниму параметры, и будем запускать.
– Хорошо, – Я изо всех сил надавила на пластину. – Думаю, что надо лететь часам к восьми утра прямиком в Кремль.
Натаныч оторвался от монитора:
– Это ты вот из чего такой вывод дурацкий сделала? Ты, извини меня, вообще-то хоть иногда думаешь, прежде чем говорить? А если там правда война? А если она в четыре утра началась? Тогда в половине пятого у него совещание начнется. Да и вообще, с чего ты взяла, что он будет в кабинете? Говорили же, что он заперся на даче и никого не пускал к себе в течение нескольких дней.
– А по другой версии – он был в Кремле, – парировала я. – И мне кажется, что все-таки за три недели я хоть немного, но узнала, что он за человек. Поэтому я уверена, если там война, то он будет именно в кабинете.
– Ну-ну… Ну-ну… А почему к восьми часам, а не к семи, например?
Я пожала плечами:
– Ну, это как-то интуитивно напрашивается. А что, ты думаешь, надо раньше лететь?
Забрав у меня пластину, Натаныч бросил ее обратно под диван, пощелкал клавишами и, потянувшись, как тощий кот, заявил: