Попытка – не пытка
Шрифт:
Он артистично развел руками:
– Отныне твоя искренность по отношению ко мне станет платой за путешествия. Больше никаких тайн, недомолвок и сказок. А иначе я программу сотру.
– Ладно уж, – согласилась я и села к столу. – У меня от тебя секретов нет.
С минуту поразмыслив, я посмотрела на стоящего над душой Натаныча, взяла ручку и, тщательно выводя каждую букву, написала: «Здравствуйте, Иосиф Виссарионович! Скажите, пожалуйста, когда и насколько Вам будет удобно меня
Когда я закончила, мой цензор расхохотался и показал пальцем на бумагу:
– Это что такое? Любовная записка или письмо боссу? И это после бурной ночки? Ты почему его по имени-отчеству называешь?
– А что, мне к генералиссимусу на «ты» обращаться? – Я сложила бумагу и положила ее в конверт.
Натаныч важно поправил сползшие на нос очки:
– Я бы, знаешь ли, на его месте сделал тебе замечание. По моему мнению, такие приседания даже для 1937 года совершенно неуместны. Да и потом, он еще не стал генералиссимусом.
– Ну… Не стал… Не стал… Зато страной управляет… Да и вообще… Я как-то стесняюсь…
Он снова рассмеялся:
– Скромница, давай конверт запечатывай. И напиши сверху, кому письмо адресовано, а то мало ли кто его с пола подберет.
Я быстренько все заклеила, написала сверху: «Товарищу Сталину» – и вручила послание Натанычу.
– Сейчас отошлю, – сказал он, отходя с конвертом к ящику, полному каких-то проводов. – Вот только «крокодилов» к штекерам примотаю.
Минуты через три письмо лежало на ковре с прицепленными с двух сторон электродами, а мой почтальон сидел у компьютера:
– Так! Ну, часам к двум он наверняка-таки на работу приехал. Тем более что кроме как в кабинете, больше ему тебя негде дожидаться… Поэтому заношу в программу 14.00… А таймер… Наверное, пяти минут ему будет достаточно для написания ответа. Как ты думаешь?
– Давай лучше десять, чтобы наверняка… – предложила я, поняв, что начинаю нервничать. – Слушай, а вдруг он не ответит?
Натаныч посмотрел на меня поверх очков:
– Тебе? Не ответит? Ты в зеркало-то на себя смотрела?
Он кликнул по клавише и конверт испарился.
Мы затаили дыхание и стали ждать. Через пять минут раздался хлопок, и на ковре появился распечатанный конверт. Я схватила его и с замирающим сердцем прочитала: «Жду в девять вечера. Желательно на всю ночь. Иосиф Сталин».
Выхватив у меня из рук листок, Натаныч запрыгал с ним по комнате:
– Ты погляди! Это ж исторический документ! Любовная записка великого тирана неизвестной возлюбленной! Да за эту бумажонку на аукционе «Сотбис» нам бы столько деньжищ отвалили!
– Ой, слушай… Хватит скакать! Давай забрасывай меня туда на двенадцать часов, а то
Я села на ковер, зажала в руках штекеры вместе с примотанными «крокодилами» и затаила дыхание.
– На двенадцать не могу… – Натаныч застучал клавишами. – Максимальный срок нахождения живого организма в ином временном пространстве составляет десять часов сорок четыре с половиной минуты.
– А если больше?
– Тогда все! – взмахнул он руками. – Финита ля комедия. Распадешься на молекулы, и ветер прошлого развеет твой прах…
Мне стало не по себе:
– Ужас какой! Давай-ка тогда ровно на десять. Не хочу я закончить жизнь в виде молекулярной кучи.
В ответ он угукнул, поправил свою медную пластину и торжественно нажал пальцем на Enter.
Когда я оказалась в кабинете, Сталин протянул руку и рывком поднял меня с пола:
– Наконец-то! – Он обнял меня. – Что ты за письмо такое мне прислала? Так и будешь «вы» мне говорить?
Я подумала, что Натаныч как в воду глядел, когда делал мне выговор за неуместную стилистику.
– Ну… Постепенно… – залепетала я, проводя руками по его френчу. – У меня получится себя преодолеть, и когда-нибудь… возможно, я скажу вам…
– Скажешь. Только прямо сейчас скажешь.
– Но понимаете… То есть… – Я скрутила волю в жгут и выпалила: – Понимаешь, ведь я тебя в школе проходила! У меня дома энциклопедия Большая советская с твоими портретами стоит… Я привыкла тебя в военной хронике видеть… И в конце-то концов! Мне сложно так сразу привыкнуть…
– Вот и хорошо, – сказал он, отпустив меня. – Поедем ужинать.
На этот раз, к моей великой радости, он сел со мной в одну машину. По дороге мы практически не разговаривали, так как я с его разрешения все время смотрела в окно. Однако мелькающая у меня перед глазами Москва была настолько неузнаваема, что для меня снова осталось загадкой, куда именно привез нас шофер.
За ужином, когда мы вдвоем сидели в тишине просторной комнаты, Сталин сказал:
– Я бы хотел вернуться к тому разговору, который ты начала в моем кабинете.
– С удовольствием. – Я подумала, что сейчас он наверняка заговорит о войне, однако я ошиблась.
– Допустим, что я поверил тебе и ты действительно из 2010 года, – сказал он, глядя на меня своим жутким взглядом. – Тогда поясни, с какой именно целью ты пришла ко мне.
Я скомкала льняную салфетку. Если он все еще сомневается в моей правдивости, то зачем мне раскрывать карты? Сначала нужно убедить его, что я не вру, а потом уже загружать своими идеями. Но как, как заставить его доверять мне?