Попутчицы любви
Шрифт:
— Я не обижаюсь. Я буду ждать.
Девушка положила трубку и машинально снова обернулась к зеркалу. Оно отразило испуганные глаза, быстро набегающий на щеки тревожный румянец, дрожащие губы. Сердце билось сильно-сильно, так что к груди даже пришлось приложить руку. «Что со мной? — подумала девушка. — Ничего же не случилось. У него просто неожиданная деловая встреча, в этом нет ничего странного или страшного…»
Но было страшно. И странное тоже было — особенно в том, что вечером он так и не позвонил. Не было звонка и утром, и в течение
— Здравствуй.
— Я сейчас не могу разговаривать. Потом, — сухо сказал он и положил трубку, не поздоровавшись и даже не попрощавшись.
У Нади было полное ощущение, будто ей дали пощечину. Никогда он не разговаривал с ней так!
День, ночь, и еще день, и еще много-много дней она ждала его звонка и разговора, который бы все объяснил, но ничего этого не последовало… Два-три раза Надя набирала номер сама, но Владик, едва заслышав ее голос, сразу же клал трубку.
Лиза, казалось, ничего не замечала. Если бы Надя не была так погружена в свалившееся на нее горе, то, возможно, удивилась бы, что вездесущая подружка совсем не обнаруживает отсутствия Владика и вообще ничего не говорит по этому поводу. Но задуматься об этом просто не приходило Наде в голову. Только одна мысль стучала в ее голове: что случилось? Почему друг детства и всеми признанный жених так переменился к ней? Девушка вспоминала подробности их прошлых встреч. Не обидела ли она Владика чем-нибудь, не сказала ли какого неосторожного слова? Может быть, она была навязчивой, лишила его свободы, заставляла проводить с нею слишком много времени?
Нет, ничего такого не было…
В конце концов она решилась пойти к Владику и попросить его объясниться. «Если он меня бросил, то пусть прямо так и скажет… Если я как-то его обидела или оскорбила, то попрошу прощения… Но нельзя же, чтобы все так вот продолжалось и дальше!»
Дома Владика не оказалось. Надя решила ждать, пока молодой человек не появится.
Консьержке была знакома эта девушка, и она с удивлением смотрела в окошко, как невеста приятного молодого человека вытаптывает тропинку у самого подъезда. Стоял стылый декабрь, и Надя продрогла до костей. Шел час, другой, третий. Стемнело. От холода не спасал ни поднятый воротник шубки, ни широкие раструбы рукавов, в которые она спрятала руки. Челка и ресницы покрылись настоящим инеем, и Надя уже не чувствовала окоченевших ног, когда к подъезду подкатила знакомая машина.
— Владик!
Девушка кинулась к нему, но тут же остановилась: из машины Владик выходил не один. Задняя дверца приоткрылась, и на снег ступила сперва обутая в высокий красный сапог на «шпильке» стройная ножка, затем показался край короткой дубленки, мелькнула перламутром женская сумочка. Владик наклонился, подал руку — и на снег легко спрыгнула молодая, рыжеволосая, стильно одетая женщина. Выйдя из машины, она быстро и резко встряхнулась, как кошка, и сразу же схватила Владика
— Фу, еле доехали! Ну и пробки в вашей Москве. Знаешь что? Не надо везти меня обратно. Если ты сегодня один, так я, пожалуй, у тебя и переночую.
Владик ничего ей не ответил и будто бы вообще старался смотреть в другую сторону. Поколебавшись, Надя сделала еще один шаг им навстречу; скрипнувший под ногами снег заставил парня обернуться, и даже в скупом свете фонарей было заметно, как моментально побледнело его лицо.
— Надя?
— Какая Надя? — сразу же спросила женщина и тоже обернулась. Ее огненные волосы были собраны в пышный «конский хвост», на узком лице особенно выделялись ярко накрашенные губы. Лицо сразу же сложилось в недовольную гримасу:
— Что это? Ты знаком с этой девушкой? Кто она?
— Владик, мне надо с тобой поговорить, — пробормотала Надя.
— Какие могут быть разговоры — уже двенадцатый час! Владик, скажи ей, чтобы шла домой. Потом как-нибудь поговорите.
— Погоди, Алла. — Он высвободил руку, шагнул к Наде, взял ее за рукав. — Отойдем на минутку. А ты постой пока, — бросил он через плечо той, которую назвал Аллой.
Отошли они недалеко — сделали буквально несколько шагов и встали под самым фонарем. Вдруг пошел мелкий снег, и Наде показалось, что рябь снежинок каким-то неведомым образом отделяет от нее любимое лицо, будто между ними встала холодная стена.
Или это ощущение возникло из-за того, что любимый так холоден и непроницаем? Владик смотрел на нее, как на чужую. Только на скулах проступили серые тени, а может быть, так падал свет.
— Что ты хотела?
— Владик, я… Ты так долго не появлялся у нас, и ничего не объяснял, совсем ничего, и… и даже мама волнуется… И ты так переменился. Владик, скажи мне, пожалуйста, что случилось?
— Я не знаю, что тебе сказать.
— Ты придешь к нам?
— Нет.
— А… позвонишь?
— Нет.
— Владик, ты… Ты больше не любишь меня?
Он хотел и в третий раз сказать свое сухое «нет», Надя видела, что он уже и губы для этого сложил, но глянул в ее распахнутые, любящие, страдающие глаза — и не смог. Вместо этого он на секунду сам закрыл глаза, раскрыл и снова посмотрел на Надю. Девушке показалось, что она услышала стон, вырвавшийся из крепко сжатых губ, и увидела, какой глубокой болью исказились родные черты.
— Что же с тобой происходит, Владик?
Внезапно решившись, он положил руки ей на плечи.
— Родная моя… я подлец, что говорю тебе это, но именно так — родная моя… Я люблю тебя больше жизни, ты — главное и лучшее, что есть у меня. Но… это все. Не звони и не приходи ко мне больше. Помни, у тебя теперь должна быть одна цель: как можно быстрее меня забыть. Я никогда теперь не приду к вам домой, и ты не вспоминай меня… никогда…
— Я не понимаю!
— Я знаю. И вряд ли когда-нибудь поймешь… Я очень надеюсь, что ты не поймешь меня никогда.