Попугай Флобера
Шрифт:
Не стоит торопиться. Сартр утверждает, что Флобер вовсе не был гомосексуалистом, он просто пассивен и женствен по своей природе. Эпизод с Буйе был просто шуткой, крайним проявлением нежной мужской дружбы: Гюстав за всю свою жизнь не совершил ни одного гомосексуального акта. Он говорит, что совершал, но это всего лишь хвастливая выдумка: Буйе просил каирских непристойностей, и Флобер не мог отказать. (Звучит ли это убедительно, на наш слух? Сартр обвиняет Флобера в том, что тот выдавал желаемое за действительное. Но возможно, в этом следует обвинить самого Сартра? Может быть, ему просто приятнее представлять Флобера — дрожащего буржуа, играючи описывающего грехи, которые он не смеет совершить,
Прошлое — словно дальний, уходящий берег, и мы все в одной лодке. Вдоль кормы установлен ряд подзорных труб, каждая фокусируется на определенном расстоянии. Если лодка стоит на месте, то используется лишь одна из труб, и кажется, что она показывает полную, неизменную правду. Но это иллюзия: стоит лодке вновь двинуться, и нам придется снова перескакивать от трубы к трубе, наблюдая, как в одной изображение теряет четкость, ожидая, пока в другой рассеется муть. И когда муть наконец рассеется, мы решим, что это наша заслуга.
Вам не кажется, что море сегодня спокойнее, чем вчера? И на севере — свет, который видел Буден. Какова эта поездка для тех, кто не родился в Британии, что чувствуют они, плывя к земле неловкости и завтрака? Нервно шутят про туман и овсянку? Флобер находил Лондон жутковатым; нездоровый город, говорил он, в нем невозможно найти pot-au-feu. С другой стороны, Британия — родина Шекспира, ясной мысли и политических свобод, земля, приютившая Вольтера, страна, куда позже убежит Золя.
И какова же она сейчас? Трущоба первая Европы, как назвал ее недавно один из наших поэтов. Скорее уж первый гипермаркет Европы, если на то пошло. Вольтер прославлял наше отношение к коммерции и то отсутствие снобизма, которое позволяло младшим сыновьям знатных семей становиться бизнесменами. Нынче туристы приезжают наденек из Голландии и Бельгии, Германии и Франции, их бодрит слабый фунт, они рвутся в «Маркс и Спенсер». Коммерция, утверждал Вольтер, — тот фундамент, на котором строилось величие нашей нации. На сегодняшний день это единственное, что отделяет нас от банкротства.
Когда я съезжаю с парома, мне всегда хочется проехать через красный коридор. У меня никогда не бывает больше разрешенного количества беспошлинных товаров; я никогда не ввозил растения, собак, наркотики, сырое мясо или огнестрельное оружие, и все-таки меня каждый раз так и подмывает свернуть в красный коридор. Приехать с континента и не привезти ничего такого — все равно что расписаться в собственной несостоятельности. Вы прочитали, что здесь написано, сэр? Да. Вам все понятно? Да. Хотите ли вы что-то задекларировать? Да, легкий французский грипп, опасное увлечение Флобером, детское удовольствие от французских дорожных знаков, любовь к свету, который виден, когда смотришь на север. Нужно ли платить за это пошлину? Следовало бы.
А, и еще я везу сыр. «Брийа-саварен». И вот этот человек, за мной, тоже. Я сказал ему, что сыр непременно нужно декларировать на таможне. Скажите «чи-и-из».
Кстати, я надеюсь, вам не кажется, что я напускаю на себя загадочность. Если я и веду себя раздражающе, то только от смущения; я говорил вам, что не люблю портретов анфас. На самом деле я пытаюсь облегчить вам жизнь. Мистификация — это просто, но нет ничего труднее, чем достичь ясности. Легче не сочинять мелодию, чем сочинять. Не рифмовать легче, чем рифмовать. Я не имею в виду, что все должно обладать той ясностью, какую встречаешь в инструкции на пакетике
Но что поможет нам? Что нам нужно знать? Не все. Все сбивает с толку. Прямота тоже сбивает с толку. Портрет анфас смотрит прямо в глаза, гипнотизирует. Флобер на портретах и фотографиях обычно смотрит в сторону. Он смотрит в сторону, чтобы вы не могли встретиться с ним глазами; и еще потому, что за вашим плечом он видит кое-что поинтереснее вашего плеча.
Прямота сбивает с толку. Я назвал вам свое имя: Джеффри Брэйтуэйт. Помогло это вам? Немного; во всяком случае, это лучше, чем «Д.», или «Б.», или «этот человек», или «любитель сыра». А если бы вы меня не видели, что бы вы извлекли из моего имени? Средний класс, интеллигент — возможно, юрист; обитатель вересково-соснового края, твидовый костюм «соль с перцем», усы намекают — возможно, обманчиво — на военное прошлое; благоразумная жена; катание на лодке по выходным; скорее любитель джина, чем виски; и так далее?
Я — врач, вернее, был врачом, интеллигент в первом поколении; как видите, без усов, но с военным прошлым — человеку моего поколения трудно было этого избежать; живу в Эссексе, самом безличном и оттого самом приемлемом из лондонских графств; предпочитаю виски джину, не ношу твида, не катаюсь на лодке. Вы почти угадали — и все же не совсем, как видите. А моя жена вовсе не была благоразумной. Трудно найти для нее более неподходящее определение. Как я уже говорил, в мягкие сыры вводят специальный состав, чтобы они не созревали слишком быстро. Но они всегда созревают, такова их природа. Мягкие сыры оседают, твердые черствеют. И те и другие покрываются плесенью.
Я собирался поместить в книге свою фотографию. Не из тщеславия, а чтобы помочь читателю. Но боюсь, это довольно старый снимок, сделанный лет десять назад. Более свежего у меня нет. Вы сами убедитесь: после определенного возраста вас перестают фотографировать. Вернее, вас фотографируют, но только по торжественным случаям: на днях рождения, на свадьбах, на Рождество. Раскрасневшийся, веселый персонаж поднимает бокал среди друзей и домочадцев — насколько надежно, реально это свидетельство? Что можно увидеть на фотографии двадцать пятой годовщины свадьбы? Уж конечно, не правду; так что, наверное, хорошо, что эти снимки не были сделаны.
По словам Каролины, племянницы Флобера, под конец жизни писатель сожалел, что у него нет жены и детей. Однако ее отчет довольно скуп. Они гуляли вдвоем по берегу Сены, после того как побывали в гостях у каких-то знакомых. «“Они все сделали правильно”,— сказал он мне, имея в виду дом, полный прелестных, прямодушных детей. “Да, — повторил он серьезно, — они все сделали правильно”. Я не стала прерывать его размышления и промолчала. Это была одна из наших последних прогулок».
Я бы предпочел, чтобы она прервала его размышления. Действительно ли он так думал? Стоит ли придавать этой реплике серьезное значение или же это просто привычное упрямство, с которым Флобер мечтал о Египте в Нормандии и о Нормандии в Египте? А может быть, он просто похвалил образ жизни той семьи, которую они только что навестили? В конце концов, если бы он хотел похвалить институт брака как таковой, он мог бы повернуться к племяннице и выразить сожаление по поводу собственной одинокой жизни, сказав: «Ты все сделала правильно». Но конечно, он этого не сказал, потому что она сделала все неправильно. Она вышла замуж за бесхарактерного слабака, и он обанкротился; пытаясь спасти мужа, она разорила дядю. Случай Каролины весьма поучителен — плачевным для Флобера образом.