Попс
Шрифт:
Паша кидается на Макса, хватает за свитер, стаскивает его со стула. Очки Макса улетают под стол. Курт вскакивает, пытается их разнять. Я тоже встаю, хватаю Пашу за плечи.
Он вырывается, несколько раз бьет Макса в лицо, поднимается и идет прочь от нашего столика.
Макс одной рукой размазывает кровь по лицу, другой шарит по полу, ищет очки.
— С ним вообще ни о чем нельзя разговаривать, — бормочет он.
За столиком — я, Курт и Валя. Остальные
— Все, политика кончилась. Раз нормальных выборов нет, это уже не политика, а балаган. Настоящая политика теперь только на улицах.
— Что значит — на улицах? — спрашиваю я.
— Демонстрации, митинги, и тэ дэ и тэ пэ, — говорит Курт. — Да, закручивание гаек капитальное. Он начинает напевать:
Заряжая праздничный автомат Мы готовимся встретить грядущий Новый тридцать седьмой Новый тридцать седьмой Новый тридцать седьмойВ клубе пусто. На часах — 00–58. К нам подходит охранник.
— Пора по домам, ребята. Все, мы закрываемся.
Метро. Людей на станции немного. Длинноволосый казах — или, может, киргиз, я плохо разбираюсь в национальностях — что-то читает в своем «наладоннике». Пьяный мужик топчется у колонны, голова болтается из стороны в сторону.
— Давай, провожу тебя, — говорю я Вале. Курт уже отвалился — ему ехать в другую сторону.
— А сам как потом доберешься?
— На «шефе». У меня осталось немного бабла.
— Ладно, поехали.
Трамваев не видно. В блестящих рельсах отражаются фонари. Я поскальзываюсь на тротуаре — днем растаяло, а сейчас подмерзло, — хватаюсь за Валю. Мы смотрим друг на друга, пьяно улыбаемся.
Валя тыкает пальцами в кнопки старого кодового замка — не открывается. Она тыкает снова, дергает дверь, открывает. Мы заходим в подъезд.
Поднимаемся по лестнице со стертыми ступеньками к сетчатой шахте лифта.
— Лифт не работает. Надо пешком, — говорит Валя.
— Какой этаж?
— Последний, шестой.
Я вынимаю из кармана мобильник, ищу в «контактах» номер мамы, набираю.
Открываю глаза. Я и Валя лежим на узкой кровати. Комната тоже узкая, потолок — высокий. Валя еще спит. Я вылезаю из-под одеяла, сажусь, поднимаю с пола трусы, надеваю. В комнате холодно. Я влезаю в штанины джинсов, застегиваю ширинку, подхожу к окну.
День серый, пасмурный. С крыши капает. От остановки отъезжает трамвай.
Голова болит — вчера выпили много водки. Потом, когда трахались с Валей, я долго-долго не мог кончить.
В
— Это дедушка, — говорит Валя. — Она открыла глаза и смотрит на меня. — Мы втроем здесь живем: он, мама и я. Три поколения. Мама уже ушла на работу.
— И ты всю жизнь живешь в этой квартире?
— Практически да. Правда, я уезжала на год. В Германии жила, с одним немцем. Он здесь альтернативную службу проходил. Анархист по жизни — типичный западный анархист. Хорошо быть анархистом на всем готовом. Ну и я с ним жила…
— Замужем?
— Нет. А неплохо было бы. Получала бы сейчас алименты… — Валя хмыкает.
— У тебя что, ребенок?
— Нет, ребенка нет, слава богу. Там, в Германии, как во всех жирных странах, алименты платят независимо от того, дети есть или нет. Но я особенно не стремилась за него замуж. И он, похоже, тоже не горел желанием жениться. Чтобы анархист — и женат? Но сделал мне визу, тусовались мы с ним, жили по сквотам, ездили по Европе — Берлин, Амстердам, Копенгаген, Милан. Потом надоело мне все, и я вернулась.
— Не понравилось?
— Можно сказать и так. Не люблю я Европу. Она буржуазная вся насквозь. Даже панки — и те буржуазные, потому что для них — это поза… Ладно, ты, наверно, в туалет хочешь? Пошли, покажу.
Валя вылезает из-под одеяла. У нее белое, бледное тело. От холода кожа покрывается пупырышками. Она набрасывает халат. Я надеваю рубашку.
— На дедушку не обращай внимания. Он в маразме уже, так что не слушай его и не отвечай, если будет что спрашивать. Или отвечай, что попало. Ему все равно. Нет, раньше он был что надо, настоящий левый…
— Что значит — левый?
— Ну, коммунист. Кто еще может быть левый? А правые — это буржуи, разве нет? Всякий Союз правых сил, Хакамада облезлая…
Валя открывает дверь комнаты, выходит. Я иду за ней. В конце длинного коридора — кухня, с другой его стороны — входная дверь и еще две двери. Валя идет в сторону кухни. Дед в расстегнутой выцветшей пижаме — видны седые волосы на груди — сидит за кухонным столом и мешает ложечкой чай в большой чашке.
Валя говорит:
— Вот здесь.
Она включает свет, я захожу в туалет. Она говорит:
— Доброе утро, дедушка.
— Доброе утро, — отвечает он. Его голос дрожит, слова еле разобрать.
Пьем с Валей чай на кухне. Дед убрался в свою комнату. К чаю — один только черствый батон.
— С одной стороны, у нас сейчас трудные времена, — говорит Валя. — А с другой стороны, аскетизм — это тоже неплохо. — Она улыбается. — Дедушкина пенсия вся уходит на лекарства, маме в библиотеке платят копейки, а я пока не работаю…