Попробуй угадай!
Шрифт:
Эвелина. Мы так и поняли. Объясни только, почему ты так упорно стараешься ему внушить, что я его избегаю?
Жорж. Да ты его видеть не можешь!
Рuсе (франц.) – блоха.
Эвелина. Вовсе нет. Просто мне не о чем с ним говорить, вот и все.
Жорж. Раньше тебе всегда находилось о чем с ним поговорить, даже больше, чем со мной.
Эвелина. Когда это?
Жорж. Да еще совсем недавно. А потом он тебе вдруг ни с того ни с сего опротивел.
Эвелина. Вовсе он мне не опротивел.
Жорж. И этого оказалось достаточно, чтобы ты тут же забыла о его существовании. Да-да, не обессудь, я давно уж приметил, что тебе не нравятся мои друзья.
Эвелина. Я всегда была вежлива с Титусом, и у меня нет ни малейшей причины быть с ним грубой, – так отчего бы я вдруг стала внушать ему, что он мне не нравится?
Жорж. Да тебя никто из моих друзей не интересует.
Эвелина. Ау тебя только этот один и остался. Кроме него и твоего отца, ты вообще ни с кем не видишься.
Жорж. Ты еще попрекни меня моим отцом!
Эвелина. Нет, это просто поразительно, как ты ухитряешься все вывернуть наизнанку, лишь бы обвинить меня бог знает в чем! Я только упрекнула тебя в том, что ты внушил Титу-су, будто я не желаю его видеть. Какое отношение это имеет к твоему отцу?
Софи. Ну ладно, за мной скоро Брижитт зайдет. Пойду переоденусь. До вечера! Хотя нет… Я не знаю, вернусь ли я к ужину.
Эвелина. Будь добра, позвони хотя бы!
Жорж. Ты все-таки не в гостинице живешь, изволь об этом помнить.
Софи. Ладно. Я звякну до шести.
Эвелина. Ты рискуешь никого не застать.
Софи. Но ведь Пюс и Фредерик вернутся.
Жорж. Я-то уж, во всяком случае, дождусь Фредерика. Не собирается же эта паршивка Пюс проторчать с ним у дантиста целый день! Еще и эта… Как-нибудь на днях я ей тоже мозги прочищу, она у меня попляшет! Малышку она тоже умыкнула к этому зубодеру.
Софи. Чао, семейство! Привет Титусу!
Жорж. Эй, Софи, если узнаешь что-нибудь новенькое про отца и мать Брижитт, не забудь поделиться с нами, а то мы просто не переживем неизвестности!
Софи. Ну, я-то переживу, а вот каково ей, бедняжке! Ее тоже понять можно, поставь себя на ее место! (Выходит.)
Жорж. Нет, ты только послушай, что она говорит, просто уши вянут. Слава богу, она не пожелала узнать, спим ли мы с тобой.
Эвелина. Ну, на этот счет ей трудно обмануться. Она давным-давно все знает.
Жорж. Откуда ты знаешь, что она знает? Попробуй угадай, что они знают, а чего нет.
Эвелина. Да, она знает, как знаю я, как знает Пюс и как, наверное, довольно скоро узнает Фредерик о том, что в твоей жизни есть другая женщина. И она знает, что вот уже три года мы спим в разных комнатах.
Жорж. И это, во всяком случае, очень кстати, поскольку нынешние юные особы, видите ли, считают отвратительным тот факт, что их родители еще способны любить друг друга.
Эвелина.
Жорж. А я и не думал оправдываться.
Эвелина. Неужели? Ты, кажется, сказал: «Во всяком случае, это очень кстати…»
Жорж. А что, неправда?
Эвелина. Я никогда не говорила тебе, что это была ошибка. В один прекрасный день ты объявил мне, что отныне не всегда будешь ночевать дома и что поэтому тебе нужна голубая комната. Я ведь не так уж глупа. Я поняла. Я велела устроить тебе постель в голубой комнате и не сказала по этому поводу ни одного слова.
Жорж. Вот это верно! Это уж точно. Чтобы выжать из тебя это самое слово, нужно здорово попотеть!
Эвелина. А тебе хотелось бы, чтобы я жаловалась?
Жорж. Как же, дождешься от тебя!
Эвелина. Нет, не дождешься, я на это неспособна.
Жорж. Тебе гордость и воспитание не позволили бы.
Эвелина. Разреши тебе напомнить, что ты получил воспитание не хуже моего, и дали его тебе идеальные родители.
Жорж. Верно, но почему-то считается, что я негодяй. В то время, как ты!…
Эвелина. Что «я»?
Жорж. Ты – благородная наследница, «барышня» из Шатору.
Эвелина. Когда мы познакомились, тебе было девятнадцать лет, а мне семнадцать. И я отдалась тебе на третий же день. Тогда я не очень-то думала о своем благородном происхождении и воспитании. Не понимаю, откуда у тебя этот нелепый комплекс. Впрочем, нет, отлично понимаю.
Жорж. Какой комплекс?
Эвелина. Которому я обязана твоими непрерывными намеками на мою семью и который все чаще и чаще побуждает тебя изображать свирепого злодея. Тебя зовут Жорж Рости – и этим все сказано.
Жорж. Что ты болтаешь, понять не могу!
Эвелина. Очень просто. Хотя фамилия Рости пишется через «о», тебя, поскольку ты всегда был невысоким, вечно дразнили «малыш Расти». И ты ужасно бесился. Ты мне сам раз двадцать об этом рассказывал. И с тех пор ты непрестанно доказываешь всему миру, что ты не мальчик-с-пальчик, а страшный людоед. Вот почему ты считаешь своим долгом ругаться, как самый отъявленный хулиган, и всем подряд бить морду или, как ты выражаешься, прочищать мозги. Когда я с тобой познакомилась, мне это казалось интересным. Теперь это совсем неинтересно и даже немножко смешно.
Жорж. Ну, уж лучше быть таким хулиганом, как я, чем таким психоаналитиком, как ты. Ошиблась, голубушка, этот номер не пройдет! Если бы ты мне вечно не ставила палки в колеса, я был бы совсем другим человеком. Вот тебе мой диагноз, кушай на здоровье! Мал я или велик, моя фамилия Рости, и другой не будет.
Эвелина. Будь добр, скажи мне хоть раз, как, каким образом, какими способами я ставила тебе палки в колеса? Окажи мне такую услугу, объясни – может, я тогда научусь не делать этого?
Жорж. Вот-вот, давай, валяй дурочку. Чего уж проще!