Поправки
Шрифт:
– Насчет препарата под названием аслан.
– Аслан?
– Или космическое пространство, – продолжал д-р Рот. – Но лично я предпочитаю Землю. Хорошая планета. В атмосфере почти нет цианида, серной кислоты, аммиака. Редкая планета может этим похвастаться.
– «Бабушкина подружка», так его, кажется, называют.
– Но даже в собственном доме, большом, благоустроенном, чувствуешь себя словно в толпе, если знаешь, что точно такие же большие благоустроенные дома стоят вплотную друг к другу отсюда и до антиподов.
– Мне бы немного укромности, – вздохнул Альфред.
– Все пляжи от Гренландии до Фолклендов освоены. Ни акра свободного нет.
– Ой, а который
– Сильвия устроена по-другому. Ей нравится толчея на палубе.
– Да, люблю толчею, – подтвердила Сильвия.
– Бортовые иллюминаторы, сходни, грузчики. Ей даже сирена нравится. А по мне, это плавучий тематический парк.
– Приходится мириться с чужой фантазией, – посочувствовал Альфред. – Ничего не поделаешь.
– От Узбекистана мне было плохо, – сказала Сильвия.
– А мне нравятся тамошние пустыни, – признался д-р Рот. – Приятно видеть столько пустого, неиспользованного пространства.
– Вы поэтизируете нищету.
– То есть как это?
– Мы ездили по Болгарии, – сказал Альфред. – Насчет Узбекистана ничего не знаю, а вот в Китае мы были. Все, что видит глаз из окон поезда, все, будь на то моя воля, я бы снес. Разрушить до основания и начать заново. Не обязательно строить красивые дома, главное – прочные. С водопроводом. Крепкие бетонные стены, и чтоб крыша не протекала, – вот что нужно этим людям. И канализация. Посмотрите, как отстроились немцы! Образцовая страна.
– Но я бы не стал закусывать рыбкой из Рейна, даже если б ее удалось выудить!
– Вся ваша экология – чушь!
– Альфред, такой умный человек, как вы, не может называть экологию чушью!
– Лично мне нужен туалет!
– Ал, когда закончишь, выходи с книжкой на палубу, почитай немного. А мы с Сильвией пойдем на лекцию по инвестициям. Ты сиди себе на солнышке. Отдыхай! Отдыхай! Отдыхай!
Бывали дни получше, бывали похуже. Словно ночью, пока он лежал в кровати, телесные соки стекали в нужные или ненужные места, как маринад вокруг мясной вырезки, и к утру нервные окончания либо успевали получить то, что им требовалось, либо нет; можно подумать, ясность сознания зависит всего-навсего от того, на боку или на спине он провел предыдущую ночь; его встряхивали, как испорченный транзисторный приемник (это сравнение пугало еще больше), а в результате либо возвращались отчетливость и громкость, либо изнутри доносились щелчки разрядов вперемежку с незаконченными фразами и обрывками музыки.
Но самое скверное утро все равно лучше ночи. Утром все процессы ускорялись, лекарства быстрее поступали к месту назначения: желтая капсула от недержания, розовая пастилка от тремора, белая продолговатая – от морской болезни, бледно-голубая таблетка подавляла галлюцинации, вызванные розовой пастилкой. По утрам в крови суетятся пассажиры и чернорабочие – молекулы глюкозы, уборщики – молочная и мочевая кислота, клетки гемоглобина – доставщики, развозящие на своих зазубренных тележках баллоны только что произведенного кислорода, требовательные бригадиры – инсулин, например, служащие среднего звена – энзимы, главное начальство – адреналин, полиция и санитары – лейкоциты; подъезжают на розовых, белых и желтых лимузинах дорогостоящие консультанты, и все они поднимаются на лифте аорты, расходятся по коридорам артерий. До полудня производственных аварий почти не бывает. Новенький, бодрый мир.
Энергии достаточно. Из столовой «Кьеркегор» Альфред, пошатываясь, устремился по красному ковру коридора, который прошлый раз благополучно привел его в уборную, но нынче утром на пути попадались
Женщины потоком хлынули в бальный зал «Пеппи – Длинный чулок». Этот мощный прибой увлек Альфреда за собой, выбросил в коридор, по обе стороны которого открывались двери в каюты лекторов и затейников, входивших в штат судна. В конце коридора – ура! – дверь в мужскую комнату.
Возле одного из двух писсуаров стоял офицер в форме. Боясь осрамиться при свидетеле, Альфред зашел в кабинку, закрылся на задвижку и увидел перед собой загаженный унитаз – на этот раз дерьмо (и на том спасибо) помалкивало, просто воняло. Выйдя, Альфред сунулся в соседнюю кабинку, но там что-то шевелилось на полу – дерьмо с ножками спешило укрыться, – и он тоже не решился войти. Тем временем офицер слил воду и обернулся, и Альфреду бросились в глаза синие щеки, красноватые линзы очков, розовые, точно вывернутая наизнанку киска, губы. Ширинка расстегнута, наружу свисают двенадцать с лишним дюймов обмякшей желтовато-коричневой плоти. Синие щеки раздвинулись, обнажив в усмешке желтые зубы.
– Я оставил маленький подарочек в вашей постели, мистер Ламберт, – сказал он. – Взамен того, который прихватил с собой.
Альфреда одним духом вынесло из туалета, он помчался вверх по лестнице, выше, выше, семь маршей до чистого воздуха спортивной палубы. Здесь он уселся на скамейку под жаркими лучами солнца. Достал из кармана плаща карту приморских провинций Канады и попытался сосредоточиться на координатной сетке, определить ориентиры.
У перил стояли трое стариков в синтетических парках. Их голоса звучали то невнятно, то четко и громко. Очевидно, в однородной массе ветра есть разрывы, промежутки тишины, паузы, когда до стороннего слушателя успевает долететь фраза-другая.
– Вон там человек с картой, – сказал один. Он подошел к Альфреду, радостный, сияющий, как все на свете старики, кроме Альфреда. – Простите, сэр, как по-вашему, что это вон там, слева?
– Полуостров Гаспе, – уверенно ответил Альфред. – За поворотом будет большой город.
– Спасибо.
Старик вернулся к своим спутникам, и, словно их больше всего на свете интересовало местоположение судна, словно только ради этой информации они поднялись на спортивную палубу, все трое тут же удалились вниз, оставив Альфреда в одиночестве на вершине мира.
Защитный слой атмосферы тоньше в этом краю северных морей. Тучи собирались длинными цепочками, похожими на борозды пахоты, плыли вдаль под низко нависшим сводом неба. До Ultima Thule [59] рукой подать. Зеленые предметы окружены красным ореолом. И в этих лесах, простиравшихся на запад до предела видимости, и в бесцельном полете туч, и в невероятной прозрачности воздуха не было ничего конкретного, никакой привязки к местности.
Как странно наблюдать бесконечность, совершая поворот по конечной дуге, ощущать дыхание вечности именно в сезонных переменах!
Крайняя Фула (лат.) – край земли, последний предел.