Поп
Шрифт:
Троицкий собор, возле которого остановился автобус, был такой же безглазый и обшарпанный, как все остальные. Еще недавно он служил антирелигиозным музеем, и в нем чувствовалось что-то виноватое: простите, не все следы осквернения успел прибрать! Темнело, в храме заканчивалась служба.
— Служит протоиерей Сергий, — сообщил молоденький священник Георгий Бенигсен, рукоположенный за два дня до начала войны. — Он временно будет возглавлять Псковскую миссию. Пойдемте.
В храме стояла темень. Порывами ветра, бешено вторгающегося в разбитые окна собора, гасились светильники, и сколько ни
— Рад приветствовать вас в наших катакомбах! — приободрил всех отец Сергий. Он был всего шестидесяти трех лет, но выглядел древним, и это ему явно нравилось. И манера говорить у него отличалась этакой старческой хлипкостью. Мол, да, я стар, но и мудр. По происхождению нижегородец, служил в разное время в Петербургской и псковской епархиях, потом в Латвии. В русском селе Пыталове, которое латыши переделали на свой лад в Абрене, возвел красивый храм. На второй день войны батюшку Сергия арестовали и, сильно избитого, отвезли в город Остров, расположенный к югу от Пскова, там он и просидел в тюрьме до самого того дня, когда в Остров вошли немцы. Убегающие энкавэдэшники в спешке забыли расстрелять попа.
И вот теперь как человек, хорошо знающий Псковскую епархию, отец Сергий был назначен немцами начальником Псковской Православной миссии.
— Истинно, что катакомбы, — засмеялся отец Александр, приближаясь к чаше с освященным елеем. Отца Сергия он знал хорошо и радовался, что тот возглавит миссию. Наполненная елеем кисточка нарисовала на лбу у батюшки крест, и сердце отца Александра наполнилось предвкушением больших, трудных, но богоугодных дел.
Выйдя из храма, радовались тому, сколько людей подходило под благословение:
— Батюшка, благослови!
— Благослови, отец!
— Благослови... радость!..
И народ все бедный, в жалких одежонках, в рваной обуви, лица измученные... Поодаль стояли немцы, взирали снисходительно и с презрением.
— Гляньте на наших освободителей, — кивнул в сторону немцев отец Георгий. — Какое высокомерие в лицах! От таких добра не жди. Говорят, Гитлер недавно произнес приговор: «Любой немецкий офицер в интеллектуальном развитии недосягаемо выше самого лучшего русского попа». Особенно вон тот, гляньте, какая тупая и самодовольная рожа!
— Роток на замок, — одернул молодого смельчака отец Александр. — К чему зазря нарываться? Несвоевременные подвиги бессмысленны. Молоденек же ты, Георгий!
— Когда ты молоденек, имеешь мало денег, а станешь стар, богат, болезнен и рогат, — откуда-то процитировал отец Сергий или сам только что придумал. — Идемте, ужинать и спать будем в доме городского головы.
После весьма неплохого ужина спали кто где — матушки и старые священники на кроватях, остальные прямо на полу, рядом с Бенигсеном.
— Ты бы, Георгий, и впрямь поменьше язык распускал. Нам еще ох какая работа предстоит.
— Немца перехитрить? Тяжело будет, — вздыхал отец Георгий.
— Э, братец! Большевиков обламывали, а колбасников не
— Я русский немец, — возражал молодой священник. — Это высокое звание. Мои предки за Россию сражались. А единоплеменники мои — те, кто называет себя православными христианами. Католик, лютеранин, или, как Гитлер, безбожник, будь они хоть сто раз немцы, не моего племени люди.
А один из священников встал, навис над Бенигсеном и прорычал:
— Мы что тут, все только и радуемся немцу служить? Всем противно! Но зубы сожмём и будем восстанавливать приходы! И ты, отец Георгий, тоже, сжав зубы, будешь!
— Куда же я денусь? Разумеется, буду, — согласился Бенигсен.
Утром третьего дня, когда миссионеры еще спали тем же образом — кто на кроватях, а кто на полу, в дом городского главы ворвались немецкие солдаты. Тыкая стволами винтовок, пиная носками сапог, принялись поднимать мужчин. Матушек не трогали. Проверяя документы, наспех одетых выводили на улицу, подталкивая и бранясь, вели к толпе, сплошь состоящей из мужчин. Эту толпу человек в триста оцепляли эсэсовцы с собаками, на груди — автоматы. Священников тоже втолкнули внутрь оцепления.
— Быстро же заканчивается наша миссия! — щерил зубы Бенигсен. — Интересно, на расстрел или куда?
— Скорее всего, на какие-то срочные трудовые повинности, — предположил отец Александр.
Молодцеватый немецкий лейтенант торжественно и красиво произнес длинную фразу на своем языке. Рядом стоящий переводчик, стараясь говорить столь же торжественно, перевёл:
— В окрестностях города появились бандиты, называющие себя народными мстителями. Ночью они обстреляли немецкие посты. Германская армия понесла потери. В этой связи комендант города Плескау генерал Балангаро-Гравена в порядке репрессии постановил интернировать все мужское население города Плескау в концентрационный лагерь. Это в шестидесяти километрах от Плескау, неподалеку от монастыря. Просьба проявлять спокойствие ради вашей же собственной безопасности.
— Вот и возродили Православие! — безрадостно улыбался отец Георгий. — «Вкушая вкусих мало меду, и се аз умираю».
— А почему Плескау? Что за Плескау такое? — удивлялся отец Александр.
— Так Псков по-немецки называется, — пояснил Бенигсен. — А Чудское озеро будет Пейпус. А Новгород — Наугард.
— Не понимаю. А Берлин как?
— Берлин.
— А Кёнигсберг?
— Кёнигсберг.
— Отчего же мы немецкие города точно называем, а они наши переделывают на свой лад?
— Так уж повелось. Впрочем, мы говорим «Германия», а по-немецки «Дойчланд».
— Всё равно мне это Плескау никак не нравится!
Толпа, окружённая оцеплением, продолжала расти. Ещё пару раз объявили, что происходит, куда всех интернируют и по какой причине. Но вот пришёл полковник Фрайгаузен и сердито что-то долго объяснял молодцеватому лейтенанту. Потом обратился к толпе арестованных:
— К сожалению, произошло недоразумение. Под общий приказ генерала Балангаро-Гравена не подпадают священники Псковской Православной миссии. Просьба господ священников выйти из оцепления и принять от нас извинения.