Поп
Шрифт:
— Ишь, как выражается — «подвизался», — умилился отец Александр. — Вижу, быть тебе, Коля, священником.
— И я священником! — сказал Саша.
— И я! — подхватил Миша.
— И я священником! — заявила Людочка.
— Девочки священниками не получаются, — возразил Витя. — Если хочешь, я вместо тебя священником буду. А ты матушкой.
— С тобой?
— Со мной нельзя, мы с тобой кровные.
После ужина Фрайгаузен и отец Александр отправились погулять, запретив кому-либо сопровождать их.
— Слушаю вас, Иван Фёдорович.
— Ни для кого уже не секрет, что наша летняя наступательная кампания провалилась, — скорбно заговорил полковник. —
— Ох-ох!
— Завтра праздник Покрова Божьей Матери. Он, как известно, ведет свое происхождение от того, что русские корабли с угрозой подошли к Константинополю, но греки опустили в воду покров с головы Богородицы, на море поднялась буря и потопила все корабли. Вы можете сослаться на этот случай и сказать, что не всегда мы празднуем русские победы. Что сейчас Сталин и его армия такие же язычники, как те Аскольд и Дир, которые хотели захватить православный Константинополь. И что в праздник Покрова Богородицы надо молиться, чтобы новая буря смела Красную Армию новых безбожников.
— И вы думаете, я соглашусь на такое? — смело спросил отец Александр. — Никогда! К тому же вы, голубчик, перепутали. Покров это совсем иное. Не про корабли... Там Константинополь был в осаде со стороны мусульман, а наши предки участвовали в той осаде, будучи язычниками. Разница большая!
Фрайгаузен остановился и вдруг свирепо посмотрел в лицо священника:
— Вы обязаны призывать Божью благодать на Германию!
— Перед кем обязан?
— Перед Богом.
— А моему духовному уху слышится иное.
— Вы можете пострадать за свой отказ. Гитлер чётко произнёс, что по приходам Псковской Православной миссии необходимо провести децимацию.
— Это что-то из римской истории?
— Да. Это когда войско проигрывало сражение, над ним производили децимацию — лишали жизни каждого десятого солдата.
— Но сражение под Курском проиграла не Псковская Православная миссия. Пусть и производят децимацию в вермахте.
— Отец Александр!
— Что, герр оберст?
— Если вы будете упорствовать, я не смогу больше покровительствовать вам. Подумайте о своей огромной семье.
— Над моей семьёй — покров Богородицы. И над всей Россией. И это не важно, что Сталин и его люди безбожники. Гитлер ещё худший безбожник. Я бы сказал и сильнее: ваш Гитлер — наложник сатаны.
— Отец...
— Не перебивайте меня, герр оберст! Ваш вермахт трещит по швам, вы наступали на Москву и проиграли сражение. Всё сваливали на мороз. Летом прошлого года вы опять успешно наступали летом и опять проиграли зимой под Сталинградом. Опять виной всему — морозушко. Но в этом-то году вы получили по зубам не в страшный мороз, а в самое что ни на есть лето! Вы говорите, что я пострадаю. Христианину только радостно пострадать за истину Христову. Это большая честь для него. Если Христос пострадал за меня, почему же я не должен пострадать за Него? Пусть меня лучше немцы расстреляют, чем наши, когда придут. Вы говорите, пострадает моя семья. Но послушайте, не в этом году, так в следующем Красная Армия докатится досюда. И что будет с моей семьёй, если я стану произносить гитлеролюбивые воззвания?
— Если даже это и произойдёт, ваша семья эвакуируется в Германию. Я вас заверяю, что не брошу,
— А если Красная Армия придёт и в Германию?
— Бог этого не попустит!
— В футбол вы, конечно, лучше... Да не хочу я в Германию! И детей туда не отдам. Мои-то, которые из Саласпилса, при одном только виде вашей формы чуть в обмороки не падают. У них кровь забирали. Якобы для детей Германии, у которых недостаток крови. Это как понимать?
— Это никак не надо понимать... Среди немцев, увы, тоже попадаются мерзавцы.
— Что-то многовато их под Гитлером развелось!
— Так вы решительно отказываетесь пойти мне навстречу?
— С огромным наслаждением, Иван Фёдорович, выйду вам навстречу с чашей и причащу вас Святых Тайн. Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Но навстречу вашему Гитлеру не пойду. Можете меня хоть сейчас застрелить. Есть у вас там пули в пистолете?
И тут произошло совсем неожиданное. Фрайгаузен вдруг решительно обнял батюшку и почти прорыдал:
— Как мне тяжело, батюшка, как мне тяжело! Я русский, я православный. Но я немец, я служу своему немецкому народу! Меня судьба надвое раздирает. Я скоро... Меня скоро не станет.
— Голубчик мой! Голубчик! Только не вздумайте что с собой такое! Слышите меня?
— Слышу.
Странная и диковатая это была картина — русский священник в скуфейке и фуфайке, надетой поверх подрясника, и немецкий полковник в сером военном мундире и фуражке с орлом и свастикой, стоят на околице псковского села и обнимаются. Мимо проходил какой-то дедок, остановился и его аж перекосило:
— Тьфу ты!
99.
Разговора с Наумом Невским у Луготинцева не вышло. Они встречались, перебрасывались друг с другом словами, но ни тот, ни другой не заговаривали о бое за аэродром!. К тому же Луготинцев определился в другой отряд, где политруком и командиром был славный малый Василий Чернецков. Заводной, весёлый, одно удовольствие было с таким вместе воевать. В конце октября они совершили успешную диверсию на дороге между Псковом и Гдовом. Напали на немецкую колонну из трёх машин. Взорвали мину под передней, а остальные подвергли ожесточённому обстрелу. Три десятка немецких солдат осталось лежать рассыпанными по дороге и на обочинах в нелепых позах. А среди четверых убитых офицеров Луготинцев признал одного:
— О! Этого я хорошо знаю. Он, гад, частенько к нам в Закаты наведывался.
Отец Александр всё это увидел как наяву. В несколько мгновений вдруг пронеслось в нём — дорога, две легковые машины и грузовик с немецкими солдатами, взрыв, беспощадный пулемётный, автоматный и ружейный огонь из леса, Фрайгаузен отстреливается, пули попадают в него, одна, вторая, третья, он падает, и вот уже не кто иной, как Лёша Луготинцев переворачивает его с живота на спину и говорит: «О! Этого я хорошо знаю».
Отец Александр переоблачался в тот миг в алтаре по окончании литургии. Руки и ноги у него похолодели.
— Господи! — воззвал он. — Даждь, Господи, здравия духовнаго и телеснаго рабу Божию Иоанну! А ежели его убили, Господи, то прости ему вся согрешения его, вольная и невольная, даруя ему Царствия Твоего небеснаго и причастия тайн Твоих вечных и Твоея бесконечная и блаженная жизни наслаждение.
Так он и молился потом несколько дней — и о здравии и одновременно о возможном упокоении, покуда на девятый день не увидел во время богослужения самого Фрайгаузена. Он прошёл мимо батюшки, скользнул в воздухе и исчез, только успев бросить слово: