Поп
Шрифт:
Всё это утро отец Александр был сам не свой. Бледный, измученный душевными терзаниями, он проснулся затемно, долго молился, молча пил молоко, закусывая его чёрным хлебцем... Повставали и тихо собрались на кухне все его приёмные дети. Наконец, тишину нарушила матушка Алевтина:
— Ничего не поделаешь, отец Александр. Смирись.
— О-хо-хо! — горестно вздохнул священник и стал собираться на похороны. К церкви он пришёл сердитый и сразу сказал:
— Не надо вносить их в храм, ни к чему загромождать, итак повернуться негде. Отпевать буду прямо на кладбище.
И отправился совершать утреннее богослужение. Коля, предчувствуя неладное,
Всех убитых хоронили в одном месте. Выкопали ряд могил. Перед могилами лежали они в гробах. Особенно выделялось обезображенное лицо Владыкина. Сестра покойного вылепила ему из глины нечто вместо носа, отчего вид получился особенно жуткий. Отец Александр надел на себя епитрахиль и изготовился к отпеванию. Взгляд его так и замер на глиняном носе Владыкина. И дальше, произнося свою речь, батюшка всё время смотрел на эту глиняную штуку, нелепо торчащую из мёртвого лица.
— Братья и сестры, — взволнованно заговорил отец Александр. — Дорогие мои братья и сестры! Я прекрасно понимаю глубочайшее горе родителей и родственников этих людей, во гробех предлежащих. Я прекрасно слышу те скорбные струны, которые печально звенят в их душах. Но вслушаемся и мы в голос справедливости! Чего заслужили сии люди, во гробех предлежащие? Наших искренних молитв? Нашего пения «Со святыми упокой»? Увы, нет. Наши молитвы и наше пение не будут искренними. А, стало быть, будут лживыми. А ложью мы послужим не Богу, а тому, которого принято называть отцом лжи. Нет, братья и сестры! Отринем ложь и скажем честно и откровенно, кто сии люди, во гробех предлежащие! Они — изменники Родины! Они — убийцы невинных людей! И вместо того, чтобы пропеть им «Вечную память», я могу произнести только одно грозное слово: «Анафема!» Все вокруг стояли, словно поражённые громом. Даже солнце в испуге поспешило спрятаться за тучи, будто его тоже могли арестовать и убить за те слова, которые только что произнёс отец Александр. А священник, наконец, оторвав свой взор от безобразного лица Владыкина, обратился к толпе полицаев:
— Ну а вы, заблудшие! Как же вы хотели, чтобы я отпевал предателей в храме Александра Невского? Да ведь это было бы не что иное, как самое постыдное святотатство! Бедные мои! Дорогие мои! Опомнитесь! Прошу вас всем своим сердцем, искупите перед Богом и людьми свою вину. Обратите своё оружие против тех, кто уничтожает наш народ! Спасите свои души!
С этими словами он снял с себя епитрахиль, сложил её и неторопливо отправился вон с кладбища. Коля подбежал к нему и шёл рядышком, словно оберегая любимого батюшку. Все по-прежнему стояли, словно ушибленные небесным громом. Долго смотрели вслед батюшке, за которым потянулись другие приёмыши отца Александра, матушка Алевтина Андреевна, дьякон Олег, Николай Николаевич Торопцев. И другие люди медленно стали расходиться. Гробы с телами убитых полицаев спешно накрывались крышками, как будто ещё немного, и убитые встанут и побегут догонять отца Александра, чтобы отомстить ему за анафему. Застучали молотки. Гробы один за другим стали опускаться в могилы. Никто из полицаев не бросился за взбунтовавшимся священником. Молча они смотрели друг на друга, ожидая, кто первым скажет что-то. Наконец, один из полицаев чётко вымолвил:
— А ведь поп прав!
83.
Совсем
— Ох, Саша, Саша! — возмущалась она, пока они шли от кладбища до дома. — О чём ты думал! Зачем ты набрал столько приемных детишек, если совершаешь такие поступки? Ведь теперь тебя точно арестуют. А я, значит, возись со всеми ими, да?
— Не бойся, Алюня, дети смышлёные, они, наоборот, будут тебе опорой, когда меня не станет, — старался возражать отец Александр. Матушку он боялся куда больше, чем полицаев и немцев.
— Его не станет! — негодовала Алевтина Андреевна. Да ведь я сразу в гроб лягу, если тебя не станет! Как ты не понимаешь этого, безрассудный протоиерей!
— Ох, не надо, Алюшка, мне и так страшно.
— Лучше бы тебе было страшно, когда ты свою дерзкую речь произносил! Гляньте на эту Жанну д'Арк в рясе!
— При чём здесь Жанна?
— Тоже такая вояка была.
— Но ведь страшнее, если бы я стал отпевать их, если бы пред Богом творил лживые молитвы и песнопения, противные сердцу!
— Ну и не отпевал бы! Или, чорт с ними, отпел бы... Ох, прости меня Господи!.. Отец Александр! Ведь ты же всегда был разумен и когда надо шёл на компромиссы ради великой цели. Ведь теперь нам и концлагерь запретят. И вообще всё рухнет!
— Не спеши, матушка, Господь многомилостив! Может, и на сей раз пощадит. Не стенай, ласточка моя!
— Ох, горе моё! Заяц ты мой смелый!
Дома она собрала котомку с едой и вещами на тот случай, если батюшку внезапно придут арестовывать. Время шло мучительно медленно, казалось, вечер никогда не наступит. Но он, наконец, наступил.
Потом было утро следующего дня, а так никто и не пришёл за батюшкой. Помолившись на рассвете, отец Александр отправился доить коз, с недавних пор он почему-то полюбил это занятие, а потом как ни в чём не бывало пошёл в храм. И в храме всё прошло так, будто никакой вчера не было анафемы, а среди прихожан зоркий глаз батюшки подметил несколько родственников тех, кого он вчера отказался отпевать. Но ещё большим удивлением и радостью было для батюшки, когда к нему на исповедь подошла Зоя Денисова, мать одного из ещё живых полицаев, которых он вчера обличал, и сказала:
— Отец Александр, хочу вам тайком признаться. Мой-то Володька послушался вас.
— Да ну? И что же он?
— Он и друг его Федька Ильин в леса подались.
84.
Рота эсэсовцев не на шутку взялась за дело, прочёсывая все окрестные леса и болота. Но Луготинцев, Табак и Муркин, местные уроженцы, как свои пять пальцев знали все ходы и выходы, овраги и тропинки, умело уводили свой партизанский отряд от немцев.
— Противно, — ворчал Невский. — Хотелось провести несколько дерзких акций, а в итоге бегаем, как зайцы от охотников.
— И не будем бегать, — возразил Луготинцев. — Определите задачу, и я расскажу, как увести врагов, а самим рыпнуться туда, куда надо.
— Планы у меня, честно говоря, были наполеоновские, — ласково улыбнулся политрук. — Во-первых, напасть на немецкий аэродром и нанести максимально ощутимый ущерб. Во-вторых, перебить охрану концлагеря и освободить заключённых. Кто из них захочет искупить свою вину перед народом, пусть воюет с нами, кто не захочет, с теми тоже цацкаться не станем. А ещё была у меня мечта с вашим закатовским попом повстречаться, а всей его храмине красного петуха задать.