Полюс Лорда
Шрифт:
– Надо Алекса женить!
Я хохочу как безумный, заражая всех своим весельем. Я чувствую, что близок к истерике, но ничего не могу с собой поделать. Сквозь слезы вижу трясущийся парик миссис Браун. И, сдерживая новый приступ смеха, я кричу:
– Ось Земли, непременно… ось!
Никто не понимает, о чем я, но всем это кажется очень остроумным, и вот мы опять смеемся на все лады…
Очнулся я от странного шума слева от себя. Салли резко поднялась, отодвинула стул и направилась к двери.
Последние минуты я совсем не смотрел на нее;
Когда она поднялась, без слов, без объяснений, все стихло. Браун застыл с открытым ртом; его суп-
руга, придерживая парик, глядела растерянно. Отец сделал было попытку встать, но ноги плохо слушались. Он опустился на стул и, повернувшись ко мне, сказал с притворной шутливостью:
– Пойди-ка посмотри… чего это она!
Я поднялся и, стараясь идти ровно, направился в кухню. Салли там не было. Каким-то чутьем я догадался, где ее искать. Я вышел на балкон.
Да, она стояла тут, маленькая, стройная, в светлом платье, мягко выделяясь на фоне потемневших деревьев. Заслышав шаги, она повернулась и, украдкой вытерев глаза, застыла в неподвижности. Обеими руками она упиралась сзади в перила балкона.
Хмель у меня как рукой сняло. Я быстро подошел к ней.
– Что с тобой, Салли? – спросил я.
Она молчала. Теперь я лучше видел ее лицо: нижняя губа спряталась между плотно сжатыми зубами, подбородок вздрагивал.
– Что с тобой? – повторил я вопрос и тут же заметил – по колебанию плеч – как она еще судорожней вцепилась в перила.
– Алекс!… – донесся до меня еле внятный шепот.
– Что? Что, милая?
Она посмотрела на меня в упор.
– Почему у тебя такие грустные шутки?
– Потому что наперед знаю, что их не поймут.
– Видишь, ты опять… – Она слабо вздохнула. – Зачем ты себя мучишь?
– Значит, так устроен. Я всегда делаю не то, что хочу.
Салли отпустила перила и сжала руки на груди.
– Алекс, – сказала она, – так нельзя, понимаешь; ты должен что-то с собой сделать.
– Конечно, может быть, мне следует жениться, как посоветовал ваш Браун.
– Может быть, и жениться, только… – она запнулась, – только не в этом одном дело.
– А в чем?
– Не знаю. Ты должен это лучше знать. Ты умный, Алекс, и добрый, да, не спорь, ты только внушаешь себе, что злой и… – Она замолкла, не отрывая от меня глаз. Боже, сколько в них было тепла!
Я не выдержал и отвернулся.
– Пойдем, Салли, – сказал я, – а не то там Бог знает что подумают.
Она без слов последовала за мной.
Ужин закончился; Брауны, не засидевшись, благополучно отбыли, а Салли, сославшись на головную боль, ушла к себе. Мы с отцом опять остались наедине.
Он был в раздраженном состоянии; с ним
– Будет дождь, я это чувствую! – желчно прервал он наконец томительное молчание. Я посмотрел на него, но не ответил.
Неожиданно он остановился передо мной; с момент потоптался на месте, потом спросил:
– Что случилось с Салли за ужином?
– Не знаю… женские капризы.
– Капризы! Знаем мы эти капризы! Секретничаете все! – Он сказал это полушутя, но тут же опомнился, заметив, что я нетерпеливым движением захлопнул журнал и бросил его на диван. – Нет, я шучу, ты не подумай, – забормотал он, усаживаясь рядом. – Меня только беспокоит ее состояние. Нервная какая-то стала и все молчит. – Отец потянулся за коньяком, но я отодвинул бутылку.
– Довольно на сегодня! – твердо сказал я. Он подчинился.
– Ты знаешь, – продолжал он, – я совсем не умею с ней говорить. Стараюсь ее развлекать, вожу в гости, в театр, а как останемся одни, слова не могу из себя выдавить. Совсем как чужие. – Он поник головой, помолчал, потом жалобно посмотрел на бутылку. – Одну только, – робко попросил он, – последнюю!
Я налил ему. Мы сидели молча. Отец, смакуя, прихлебывал из рюмки. Я чувствовал, что ему хочется что-то спросить, и не ошибся.
– Алекс, – неуверенно начал он, – ты думаешь, она меня любит?
Я пожал плечами.
– Ведь я понимаю, – продолжал он, – разница в возрасте и тому подобное, а тут еще дела, вечно занят… – Он остановился, задумчиво вращая рюмку, так что коньяк едва не переливался через край. – Ты вот моложе, ее возраста, о чем-то с ней говоришь, что-то, значит, ее интересует, но что?
В последних его словах послышалась беспомощность. Он сидел вполоборота ко мне и ждал.
А я не знал – что ответить. Я не вполне был уверен, что это серьезно; театральность часто мешала его искренности. Да и что я мог рассказать? О чем мы с Салли говорим? О том, как я ною, жалуюсь на то, что мир принадлежит таким, как Браун? О моей глупой страсти к недоступной девушке – о да, я это тоже включил в мою исповедь Салли. О том, наконец, как ее глаза наполняются слезами, когда она слушает мои жалобы и морщится как от боли от моего сарказма? Нет, рассказать отцу все это было бы то же, что заговорить с ним по-гречески.
Все эти соображения приводили к все большему сумбуру. Поэтому я ответил неопределенно:
– Мы говорим о жизни.
– О жизни? – удивился отец.
Но я больше не мог поддерживать этот нелепый разговор. Я поднялся.
– Пойду спать, – сказал я.
– Так сейчас половина десятого!
– Я устал.
– Ладно, посиди еще! – Он с силой потянул меня за рукав. Я уселся.
– Я в последнее время болею… – начал он.
– Знаю. Тебе следует меньше пить.
– Об этом в другой раз. Сейчас я только хочу повторить мое предложение: переходи работать к нам!