Полюс Лорда

Муравьев Петр Александрович

Очнулся я от громкого стука. Автобус уже тронулся, но кто-то бежал рядом, стучал в стекло и что-то кричал. Я глянул в окно и увидел отца. Тьфу ты!… Я вскочил, громко крикнул шоферу: – Стойте! – и бросился к выходу.

Отец ждал меня. Вид у него был насмешливый.

– Что, опять проспал? Хорошо, что я тебя заметил. – Он еще что-то говорил, чего я не расслышал – мы уже влезали в его «кадиллак».

Я расположился поудобнее на мягком сиденье, а он решительно и нервно вел машину и что-то болтал, перемежая рассказ сердитыми репликами по адресу других ездоков.

– Дела?… Дела

хороши, опять получили заказ… Ах, черт бы его побрал, смотри, что выкомаривает… – Он зло и продолжительно надавил на гудок. – Через две недели еще получим. Вообще в этом году… – Он опять чертыхнулся, на этот раз не без оснований. – И почему женщины перед заворотом налево переходят в правую колею? – и так далее… Как хорошо было мне это знакомо. Я улыбнулся.

– Как все дома? – спросил я.

– О'кей! Балкон закончили, посадили магнолии, розы. Это уж Салли постаралась. Увидишь – не узнаешь. – Он повернулся ко мне: – Ты, надеюсь, с ночевкой?

– Если оставите.

– Не дури! Твоя комната всегда свободна. Между прочим… будут Брауны.

Он сказал это с опаской, зная, что я недолюбливаю этих выскочек, тщеславных и скучных.

Я поморщился, но промолчал. Я искоса наблюдал отца. В профиль он выглядел моложе. Гладко зачесанные волосы, чуть седые в висках, крупный нос, высокие густые брови. В красивых мягких губах сквозила плотоядность; они постоянно сжимались и разжимались, как бывает у людей мятежных. Мягок был и подбородок, обрамленный дополнительной складкой – предвестницей полноты.

Нижней частью лица отец очень походил на свою покойную мать, которую я хорошо помню. Кажется, он этим сходством гордился, так как считал бабушку отличной певицей, хотя она дальше второстепенных ночных клубов не продвинулась и имя ее не сохранилось в артистических анналах Нью-Йорка.

Это не мешало отцу повторять:

«В музыкальном мире мать вспоминают и поныне… – И еще: – Если бы не замужество, она закончила бы в Метрополитен!…»

Вскоре мы подъезжали к нашему имению, – на окраине Риджевуда, – большому, в два с половиной акра, что редкость в здешней округе. Отец приобрел его года четыре назад, – спустя два года после смерти моей матери. Такое он смог себе позволить благодаря неожиданной удаче. Непонятным образом его фирма получила большой заказ. Отец, незадолго до того откупивший у компаньона – за бесценок – другую половину акций, стал хозяином предприятия, с оборотом в два с лишним миллиона. Фабрику свою он перевел из Бруклина в Нью-Джерси, поближе к дому.

Тогда-то он и женился вторично. Брак этот, внешне как будто и странный – из-за разницы в возрасте – никого, однако, не удивил. Салли, рано оставшаяся сиротой, давно уж прижилась у нас; сперва помощницей матери по хозяйству, позднее – когда мать заболела – сиделкой при ней, а затем, с кончиной больной, она стала незаменимой хозяйкой в нашей уменьшившейся семье.

Короче говоря, отец неплохо устроился и теперь торопился брать от жизни все, в чем она ему раньше отказывала.

Еще через минуту мы въехали в ворота – из бетонных колонок – чтобы сразу окунуться в густой смоляной запах, идущий от нагретых солнцем старых елей. Этих елей здесь тьма: одни выстроились сплошной

чередой вдоль невысокого забора, другие, в два ряда, уютно окаймляют автомобильную дорожку.

Дома еще не видать, а справа уже возникает цветочная клумба, с каменной кладкой вокруг. Слева, сквозь деревья, виднеются розы, потом две магнолии. Совсем недурно, у Салли неплохой вкус, хотя как женщина…

Отец замечает мою улыбку.

– Ты чего?

Я снова становлюсь серьезным.

– Нет, ничего… Очень хорошо!

Хорош и балкон, не без вкуса пристроенный к большому кирпичному дому стиля Тюдор. Чуть не вяжется со стилем расширенное окно гостиной, но это ничего – будет больше света, да и вид оттуда открывается красивый.

Я говорю все это отцу. Он доволен и к моим похвалам добавляет кучу своих. Он хорохорится, впадает в противоречие с фактами: годы, видно, отражаются на его памяти.

– Этот дом я задумал… – разглагольствует он. Ничего он не задумал, кроме балкона и окна, да и окно подсказал ему я, хотя теперь и упрекаю себя за это варварство.

Удивительно, сколько можно сообщить интересного, когда говоришь о своих достоинствах. Родитель мой ни на минуту не умолкает; даже когда мы вылезаем из машины, а затем идем навстречу Салли, до меня доносится его восторженное бормотание:

– Я здесь еще не то устрою, теперь я знаю…

Я здороваюсь с мачехой… Боже, как нелепо звучит это родственное определение: Салли – и мачеха! Я смотрю на нее и улыбаюсь: она – муха, еще на инч ниже меня; или нет – мотылек, худенький белый мотылек, со светлым небольшим личиком и светлыми же волосами, ровной челкой спадающими на лоб. Черты лица не выражены ясно, ничто там не примечательно, а что-то в них запоминается навсегда. Салли – хорошенькая, все в ней миниатюрно и изящно, но не это главное. Главное – ласковость, она заливает ее лицо, ощущается в каждом слове и жесте. Я смотрю на нее и чувствую, как рот у меня растягивается до ушей.

– Как поживает наша маленькая хозяйка? – спрашиваю я.

Салли не успевает ответить, потому что отец обнимает ее за плечи и привлекает к себе. Она мягко уклоняется в сторону, когда он целует ее в голову, а сама не отрывает от меня ласкового взгляда. Почему мне всегда так хорошо с ней? Я наблюдаю обоих: странная пара! Мотылек и… Нет, пауком назвать его было бы несправедливо, хотя где-то и тянется от него тонкая клейкая нить.

Мы всходим на крыльцо, Салли что-то говорит, но ее не слышно. Над головами у нас проносится шумная стайка стрижей, таких буйных и свободных в своем веселье.

***

Когда, умывшись с дороги, я вошел в гостиную, то застал отца в приподнятом настроении. Потирая руки, он направился ко мне.

– Вот и прекрасно, – знакомой скороговоркой начал он. – Сейчас сотворю нам по напитку. Тебе как всегда? – Не дожидаясь ответа, он прошел к буфету. – Как дела?

– Отлично.

– Ты серьезно?

– Вполне.

Мы уселись на диване и некоторое время потягивали из стаканов. Наконец он заговорил:

– Скажи, сколько ты получаешь у себя в фирме? Я назвал цифру.