Полюс Лорда
Шрифт:
– Нет, падре, любовь – не высшая форма духовного выявления человека. Он не открывал ее и не угадывал, а запросто взял у природы и, следует признать, немногим ее украсил.
Падре помедлил, словно соображая, не слишком ли далеко зашел спор, затем подлил себе вина и отхлебнул.
– Какова же, по-вашему, высшая форма сознания? – спросил он.
Кестлер потер себе лоб и, взглянув на собеседника с детской доверчивостью, отвечал:
– Это – стремление к добру, падре!
– Но ведь любовь…
– Любовь утилитарна;
– Но ведь только любовь и творит доброе! – не сдавался старик.
– И меч, и пила, и огонь, и хлеб – все могут творить и доброе и злое. История не дает нам права в этом сомневаться.
Теперь ввязался в спор Ветольди.
– Мне неясно, к чему вы клоните, – сказал он не без иронии. – Может быть, вы соблаговолите растолковать нам, что это за штука, ваше добро?!
– Я сам не знаю… – засмущался Кестлер. – Но представьте себе того, кто не любит людей, кто морщится при виде страданий, но, движимый каким-то иным чувством, протянет несчастному руку помощи. Это чувство свободно от привязанности и самоублажения, оно подчинено высшему указанию. И заметьте, такого добра в природе нет; оно ей не нужно, более того, оно противоречит ей, оно… – Кестлер на момент запнулся, – оно – открытие, всецело принадлежащее человеку.
Ветольди пожал плечами., а падре, откашлявшись, спросил:
– Я одного не понял: почему, вы говорите, добро не нужно природе?
– Потому что оно универсально, а природа ограничена в своих отдельных формах и видах, борющихся между собой. То же происходит среди людей, где любовь объединяет группы – малые и большие – в их борьбе за выживание и власть.
Последнее замечание Кестлера задело падре за живое.
– Это потому, дорогой мой, – отвечал он, – что человек все еще не проникся духом заповеди: возлюби ближнего, как самого себя!
Кестлер мягко улыбнулся.
– А вы думаете, что когда-нибудь возлюбит?
Падре хотел ответить, но в это время Ветольди стал подыматься.
– Мне пора, вы уж извините… – сказал он, чем-то недовольный.
Вслед за ним поднялся и падре. Кестлер хотел последовать за ними, но я удержал его.
– Оставайтесь ночевать! – предложил я. Он молча кивнул.
Доставив падре на какое-то собрание, а Ветольди к автобусной станции, я вернулся домой.
Кестлера застал дремлющим в кресле перед пылающим камином. В гостиной было жарко, но сейчас мне это было приятно. Я придвинул к камину другое кресло и уселся. Только тогда Кестлер открыл глаза.
– Ты уж прости, что я здесь похозяйничал! – Он виновато показал головой на огонь.
– Напротив, вы это отлично придумали. В этом доме всегда было холодно. Вы открыли огонь, Кестлер!
Мой гость улыбнулся:
– Это я тоже взял у природы.
– Сомневаюсь! Животные
Мы замолчали. Мягкие отсветы пламени бродили по сумеречным стенам, отражаясь вспышками в стеклах картин. Мимо самого моего уха пролетел жучок и, ударившись о стенку, звонко шлепнулся на полку.
Неожиданно пламя в камине занялось, осветив красивый профиль Кестлера. Глаза его, широко открытые, смотрели на огонь. Не поворачивая головы, он тихо спросил:
– Почему ты не переехал ее, Алекс?
ГЛАВА 18
Вот уж некоторое время, как я стал подыскивать более комфортабельную и просторную квартиру. Для этой цели я облюбовал район 70-х улиц. По совету знатоков, я запросто заходил к управляющим зданиями и договаривался о том, чтобы дали мне знать, когда освободится подходящее жилище. Разумеется, уславливались и о вознаграждении, в залог какового я тут же выдавал щедрые чаевые.
Долго ни от кого было не слыхать, и я совсем было приуныл, когда неожиданно позвонил один из моих подручных и сообщил, что освобождается хорошая квартира.
Я немедля приехал на инспекцию. Квартира оказалась великолепная – на десятом этаже, с видом на Ист-Ривер. На другой же день я подписал контракт.
Прошло еще три недели, и я перебрался в новое пристанище. Туда же доставили часть наспех купленной мебели.
Когда я позвонил Дорис, она захотела не откладывая посмотреть, как я устроился. В тот же вечер она впервые посетила мое новое жилище.
Оно ей понравилось. Она долго ходила из комнаты в комнату, затем прошла в столовую, где помешался бар.
Гостиная еще не была полностью обставлена. Там стояли диван, кресло, рядом – столик для коктейлей. Две этажерки с книгами сиротливо ютились у голой стены.
Дорис вошла с наполненными стаканами.
– Сегодня отпразднуем новоселье! – весело сказала она и уселась рядом.
– Нет, погоди! – отвечал я. – Отпразднуем, когда все будет готово!
– Разве тебе сейчас плохо?
– Плохо? С тобой мне всегда хорошо. А настоящее новоселье началось у меня в тот вечер, когда ты впервые пришла. Помнишь тот вечер, Дорис?
– Помню.
Я взял ее за руку.
– Послушай, – начал я, – я ничего у тебя не прошу, ни заверений, ни обещаний; ты уже дала мне больше, чем я мог надеяться получить. Но иногда у меня бывает чувство, будто я живу под придуманным зонтом. Мне так хочется его убрать, хочется, чтобы наверху снова было небо, ясное, чистое…
Дорис вопросительно посмотрела на меня, потом рассмеялась:
– А вдруг там облачно… дождь? Иногда зонт – это хорошо!… – Но, заметив у меня в лице упрек, она виновато прибавила: – Не нужно об этом, Алекс! – Она улеглась на диване, положив голову ко мне на колени. – Не нужно! – прошептала она, смотря мне в глаза.