Полюс Лорда

Муравьев Петр Александрович

– Я пошутил, Салли, правда это была шутка.

Мы простились. На момент я представил себе ее – маленькую, одинокую; возможно, она все еще стояла у аппарата, не отнимая руки от трубки. Но до нее ли мне было сейчас?!

***

Дорис приехала, как и накануне, после девяти. На ней было длинное, ниже колен, платье. В наряде и прическе сквозило что-то мягкое, успокаивающее. Правда, она казалась выше, но при тех необычных отношениях, какие установились между нами, это было не так существенно. Да и я

словно предчувствовал это, и сейчас на моих ногах красовались ковбойские сапожки с невероятно высокими каблуками.

Мы уселись. Некоторое время Дорис молча смотрела на меня, потом попросила:

– Расскажи что-нибудь, Алекс!

– Что ж тебе рассказать?

– Что хочешь. У тебя всегда хорошо получается. Я улыбнулся.

– Хорошо. Только сперва ответь: ты не раскаиваешься, что пришла вчера?

– Странный вопрос: разве я тогда вернулась бы? Она была права, и я ответил:

– Это все – моя глупая привычка забегать вперед. У меня во всем так. Я вечно боюсь что-то потерять.

– Что именно?

– Все, даже то, чего у меня нет. Да, я не шучу, – продолжал я, заметив ее улыбку. – Иногда я решаюсь пойти на фильм или пьесу, а как подойду к театру, у меня возникает сожаление, что через два-три часа все будет в прошлом.

– Но ведь в жизни все так. Тогда и читать не стоит!

– Это другое. Если мне что-нибудь понравится, я перечту. Есть книги, которые я читал по многу раз; есть страницы, которые знаю наизусть. Это навсегда со мной.

Дорис внимательно слушала.

– Я завидую тебе, – сказала она, – это должно быть очень приятно – так сильно что-то любить.

– А ты разве ничего не любишь?

Она ответила не сразу:

– Не знаю… Мне никто не объяснил, как это делать. То есть был один, кто мог бы, но он избегал говорить со мной о серьезных предметах.

– Почему?

– Может быть, потому, что он жил в своем личном мире и не умел из него выйти… Не знаю.

– Ты любила его?

Моя гостья повернулась ко мне и улыбнулась.

– Это нечестно с твоей стороны, – сказала она, – обещал что-нибудь рассказать, а сам у меня выпытываешь!

Теперь я тоже рассмеялся.

– Ладно, – отвечал я, – только не засни! Это – скучная история, к тому же переведенная. Называется она «Шинель». Так слушай! – И я стал пересказывать историю бедного чиновника, который много лет – здесь я несколько сгустил краски – копил деньги, чтобы сшить себе новую шинель.

– Он копил и ждал, – продолжал я, – и пока ждал, шинель превратилась в волшебную мечту, потому что в жизни у него никогда, понимаешь ли, никогда не было другой мечты.

И вот настал день, когда он – у него было странное японское имя – Акакий, – когда он наконец получил свою шинель. Отныне жизнь его превратилась в сплошное священнодействие. Дома он заботливо развешивал шинель, и каждая приставшая к ней соринка приводила его в содрогание. Он по многу раз надевал обновку и, стоя перед зеркалом, любовался своим отражением. Клал ее на ночь рядом и, просыпаясь, гладил, как гладят любимую. А утром надевал шинель и выходил на улицу. Стояла холодная зима… Ну, да, вспомнил, это было в Петербурге, это – русская повесть, совсем не японская! Итак, было очень холодно; шинель была добротная, но защищала его не только от мороза… Ты слушаешь?… –

прервал я повествование, заметив, что моя слушательница сидит с закрытыми глазами.

Дорис открыла глаза.

– Слушаю.

– Так вот, – продолжал я, – счастье его длилось недолго. Однажды вечером, возвращаясь домой, он стал жертвой грабителей; они забрали у него шинель. Вскоре после этого происшествия он умер… – В этом месте я остановился, соображая, следует ли рассказывать дальше.

– И это все?

– Не совсем. Дальше говорится о том, как в городе, по ночам, стал появляться удивительный призрак. Он приставал к прохожим и пытался отнять у них шубы.

Дорис недоуменно покрутила головой.

– А это напрасно, – сказала она, – это нехороший конец. Автор, надо думать, был большой насмешник!

Я улыбнулся.

– Может, и был, хотя у него это вышло совсем не смешно. Впрочем, я тоже не закончил бы так. Я предложил бы такой конец: бедняга вовсе не умирает, какой-то щедрый человек дарит ему шубу…

– Вот это лучше!

– Постой, это не все, у меня еще есть! – заторопился я. – Так вот, этот бедный человек поначалу очень счастлив, потому что шуба оказалась куда нарядней и теплей шинели. Но как-то в погожий солнечный день, входя в здание, где он служил, он заметил, что тень его осталась на дворе. Целый день он провел в тревоге, размышляя о происшедшем и выглядывая в окно; тень по-прежнему стояла у дверей…

Дорис не выдержала:

– Это жестоко, Алекс! Отпусти уж его с миром!

– Нет, не отпущу, – отвечал я, – потому что дальше – главное. И так продолжалось изо дня в день, так что под конец он стал сам не свой. И вдруг понял: ранним холодным утром, оставив шубу висеть на гвозде, он вышел на улицу и сразу заметил, что тень теперь была другая – в длинной шинели с пелериной. И эта тень послушно следовала за ним, а к вечеру проникла в его убогое жилище… – Здесь я замолк, чувствуя, что вдохновение меня покидает.

Дорис искоса наблюдала меня.

– И что же дальше?

– Не знаю… Можно закончить так: к вечеру у него началась горячка – ведь он целый день бегал по морозу без шубы. Когда наутро он не отозвался на стук, хозяйка открыла дверь и… увидела его на полу мертвым. Рядом, изрезанная на куски, валялась шуба…

Я поднялся, прошелся по комнате и, остановившись перед моей гостьей, сказал:

– Видишь, что получается, когда посредственность вмешивается в замысел великого писателя!

– Но все-таки, что же произошло?… – начала было Дорис, но я, присев рядом, зажал ей рот.

– Ни слова больше! Ничего не произошло, вся эта история – вымысел, потому что… потому что… – Продолжать я не мог, так как почувствовал на своей ладони влажную мякоть ее рта. Воспоминания вчерашней ночи захлестнули меня, и я, оторвав руку от ее лица, впился в раскрытые губы.

ГЛАВА 16

Иногда я недоумеваю – каким образом мое участие в организации Брута проходит как-то стороной, едва меня задевая. Правда, из четырех проведенных до сих пор акций я лично участвовал только в одной, но и та сохранилась в памяти как посторонний материал, как событие, происшедшее не со мной, а с кем-то, чья судьба затрагивает меня лишь косвенно.