Полутьма
Шрифт:
— О да, schatz, незабываемый агрофитнес, — он усмехается.
Поставив руку на сиденье, отчего мышца на предплечье напрягаются, соблазнительно растягивая футболку, Сергей подается вперед. На лице больше нет выражения коварного соблазнителя, что питается женскими сердцами как семечками. Поправив волосы, я чувствую, как холод разливается по венам в том месте, где коснулся его взгляд. Давай, детка. Вот же я, вся такая тебе доверяющая. Это для блага нас обоих. Потому что какого-то черта я тебя до сих пор не заложила. То ли от придыхания баб Клавы, то ли от шестого чувства, что у меня атрофировано
— Ты здесь не потому что нужно переночевать, — поставив кружку, я подаюсь вперед, — за три года такой необходимости не возникало.
— Тогда почему? — сложив руки на груди, он наклоняется, словно с такого угла мои мысли видно лучше.
— Пытаешься спрятаться на виду.
Голова тут же отзывается тупой ноющей болью. Моргнув, трясу, пытаясь отогнать призраков, что так настойчиво разбирают когтистыми пальцами тонкую перегородку с моим прошлым. Знакомый голос, от которого кровь сворачивается прямо в венах, звучит в ушах, словно я слышу его прямо сейчас.
«Сим, ну а где еще я мог наслаждаться таким зрелищем? Важное, детка, всегда лучше прятать на виду».
Задержав дыхание, пытаюсь проглотить воздух. Обманка, которая помогает.
Ни одна мышца на лице Сергея не дергается. Ледяное спокойствие. Его и полиграф вместе с сывороткой правды не расколет. Только вот сейчас он думает, что перед ним убийца. И если пришел за помощью, у меня есть шанс узнать правду.
— А ты в этом спец, да?
Его вопрос я уже практически не слышу. Он доносится сквозь какой-то густой слой, как через кисель пробираются слова. Дернувшись, чувствую, что локтем зацепила что-то, но пальцы просто сжимают голову, пытаясь прогнать ядовитый голос из-под черепной коробки. Не сработало.
Острая боль пронзает насквозь, заставляя ногу зайтись в судороге. Твою мать. Вцепившись пальцами в край столешницы, стараюсь нащупать себя здесь и сейчас, но новая судорога с криком выбивает меня на пол. Все исчезает вокруг. Остается только боль и страх, что ядовитыми волнами пронзает все тело.
— Такое зрелище, — вздох сожаления, — ладно, где эта дрянь? — кто-то трясет меня за плечи, а я шиплю.
Удар по лицу. Понимаю, что не первый, но ничего не могу сделать.
— То, что ты колешь. Где оно? — пытаюсь разглядеть за пятнами что-то перед лицом, но не получается, меня трясут за плечи. — Я сейчас перестану играть в рыцаря и останешься одна. Лекарство где?!
Лекарство. Цепляюсь за это слово, сжимая пальцы на чем-то твердом и прохладном. Облизнув губы, пытаюсь вернуть себе дыхание. Медленный вдох. Я дома. Выдох. У меня есть голос.
— Коробка, — выдавливаю из себя, — на холодильнике.
Успокаивающая прохлада исчезает и возвращается через целую вечность. Пальцы сдирают ткань с плеча, вгоняя иглу в мышцу. Словно железная рука сжимает меня, прижимая к чему-то крепкому, а я лишь чувствую, как судороги замедляются под действием транквилизатора.
— А теперь спать, — чей-то голос раздается над ухом, но я чувствую лишь, как сознание ускользает.
Так странно. Я не слышу его сердца.
Три года назад
Жжет. Ощущение того, что
Какой-то отвратительный писк проникает в голову, а я пытаюсь открыть глаза.
— О, боже, Женя, закройте жалюзи! — кричит кто-то, а по помещению разносятся звуки шагов.
Одни — точно принадлежат мужчине, суетливые, торопливые. На полу плитка. Слышу, как стучат высокие каблуки девушки, что несмотря на показную спешку идет к окну медленно, старательно пытаясь изобразить модельную походку. Но вот жар исчезает, и с губ срывается невольный стон.
— Простите, это недоразумение, — бормочет мужчина, а я сглатываю слюну, — видимо, утром кто-то из уборщиц не закрыл.
Вернее, просто сглатываю, потому что слюны нет в помине. Пересохшее горло отзывается тупой болью.
— Пить, — выдавливаю из себя.
Мужчина осторожно усаживается рядом. Его движения слишком аккуратны, а в голосе сквозит какое-то сомнение. С тяжелым вздохом мне все же удается разодрать ресницы. От света морщусь, а перед глазами пляшут цветные пятна.
— Вы, — он кашляет, пока я пытаюсь рассмотреть все вокруг, — вам что-то конкретное хочется пить?
Боже, что за тупой вопрос. Отвратительный писк раздается где-то справа над моей головой, но я не могу выгнуться так. Поджав губы, щурюсь, рассматривая белое убранство помещения. Госпиталь. Это определенно палата. Голова трещит, а горло снова саднит.
— Воды, — перевожу взгляд на седого мужчину в очках, что удерживает пальцами диктофон, — доктор Альберт Госман?
— О, вы даже узнали меня, Сима, — он улыбается, косясь на диктофон, — Женя, принесите воды!
Торопливые каблучки цокают к выходу и останавливаются недалеко от входа. Слух улавливает шум воды. Кулер.
— Он сдох? — доктор дергается и хмурится.
Протянув руку к пищащей штуке, нажимает какие-то кнопки, и раздается гудение. Из щели выползает бумага с цифрами. Судя по тому, что ко мне подсоединена куча проводов, это мои показатели. Но все это мало меня сейчас волнует. Я жива, сердце бьется ровно, сама слышу это. Так же, как и чувствую ненависть, с каждым ударом она расползается по телу все сильнее.
— Он сдох, доктор? — повторяю свой вопрос, внимательно глядя на лицо Альберта.
Доктор хмурится. Устало вздохнув, проводит пальцами по лбу, разглаживая морщины. Его лицо какое-то осунувшееся, а под глазами залегли темные круги. А еще веко доктора дернулось, когда он взглянул на распечатку.
— Сима, — морщинистые пальцы сжимают мои, — вам сейчас нужно думать о себе. Поправляйтесь, полковник сам вам все расскажет.
Пытаюсь перечить, но “шустрые каблучки” наклоняются вперед, осторожно прислоняя пластиковый стаканчик к моим губам. Сообразительная девочка. Приоткрыв рот, чувствую, как спасительная влага проникает внутрь, успокаивая и наконец заглушая жажду. Не заметила даже, как осушила стакан полностью. Женя делает два шага назад и внимательно всматривается. Взгляд у них с доктором одинаковый. Нахмурившись, я сжимаю пальцы доктора.