Полуночные признания

Проктор Кэндис

Эммануэль посмотрела на темный профиль майора, очерченный на фоне неяркого света, проникавшего на улицу из-за неплотно закрытых окон.

– А что такое война? Это и есть убийство.

– Нет, это другое дело. Солдаты хотели уничтожить меня из-за своей глупости.

Они дошли до входных ступенек больницы Сантера. Протянув свободную руку, Эммануэль с силой дернула за звонок, который издал резкий звук.

– Вы должны любить войну. Благодаря ей вы делаете карьеру.

Зак повернулся к Эммануэль:

– Вы хотите

стать доктором. Значит ли это, что смерть доставляет вам удовольствие?

Она подняла глаза на майора, но расположенный у входа газовый фонарь светил ему в спину, так что черты лица трудно было разобрать.

Внезапно взвизгнули петли, и массивная дверь открылась.

– Бог мой! – произнес по-немецки появившийся в дверном проеме высокий, долговязый юноша. Он с изумлением смотрел на истекающего кровью офицера в синей форме. Ганс, которому было всего девятнадцать, переехал в Америку пять лет назад с матерью и четырьмя братьями, не желавшими принимать участие в объединительных войнах в Германии. Но, избежав бойни с французами, Ганс попал в Гражданскую войну в Америке и потерял часть ноги в кровавой стычке с патрулем янки в болотах Байу-Креве.

– Мне помочь? – спросил Ганс с сильным немецким акцентом.

Эммануэль чиркнула спичкой, чтобы зажечь фонарь, что стоял на длинном столе в самом начале комнаты.

– Я могу справиться и сама, спасибо. Но нужно немного теплой воды с кухни.

– Сейчас принесу.

– Кто он? – спросил майор, провожая взглядом молодого немца.

– Ганс? – Она повернулась, держа в руке фонарь, чтобы показать дорогу в коридор. – Он делает легкую работу по уходу за больными и следит за пациентами по ночам.

– На костыле?

– А где еще он найдет работу? – Эммануэль распахнула дверь. В дверном проеме проглядывалась бедно обставленная, но тщательно выскобленная комната, за ней виднелся главный кабинет. – Вам надо снять китель и рубаху. – Внезапно она смутилась, словно никогда не видела обнаженных мужчин. – И конечно, саблю.

Когда Зак снимал пояс, ножны звякнули. Повернувшись, он изучающе окинул взглядом комнату с высоким потолком и побеленными стенами. В центре стоял стол, на окнах не было занавесок.

– Это здесь вы занимаетесь хирургией?

Эммануэль повесила лампу на крюк рядом со столом, затем быстро сняла шляпу, стянула с рук перчатки и положила их на стол.

– А что, как вы думаете, мы здесь делаем? Вскрытия?

– Если вы хотели меня напугать, – произнес Зак, расстегивая пуговицы на форме, – то вы в этом преуспели.

У него оказались изящные кисти рук с длинными пальцами; Эммануэль поймала себя на том, что внимательно наблюдает, как он снимает мундир.

– Прижмите этот сверток к ране, – приказала Эммануэль и повернулась, чтобы вымыть руки.

– Он здесь давно? – поинтересовался Зак.

– Кто?

– Ганс.

– Почти три года. До того как его ранили, он работал сиделкой.

– Когда

это было?

– В мае. – Она взяла полотенце из чистой, аккуратно сложенной стопки на полке рядом с умывальником. – Я хочу промыть рану, прежде чем ее перевяжу. В ней могут остаться частицы ткани… – Она повернулась, и ее голос внезапно оборвался.

Зак стоял, опершись бедром о стол. Одна его рука безвольно висела, вторая прижимала к боку свернутую сумочку. Без мундира он оказался стройным и поджарым, с жилистыми руками и плечами и словно отлитой из бронзы грудью. От этой мужественной красоты у Эммануэль перехватило дыхание.

– Вот вода, мадам, – произнес Ганс, стоя в дверном проеме.

Эммануэль поспешно направилась к нему, чтобы взять белый эмалированный таз, и, пробормотав слова благодарности, закрыла дверь. Машинально выполняя привычную работу, Эммануэль пыталась разобраться в своих чувствах. Она уже много раз видела мужские тела – пожалуй, даже чаще, чем девицы из прибрежного борделя. Это непрофессионально – что-то чувствовать при виде полуобнаженного торса. Наверное, решила она, это результат усталости. В последние дни ее так настойчиво преследовал страх, что она превратилась в школьницу – трусливую и влюбчивую.

– Я не курю, – произнес Зак.

Она обернулась – так быстро, что вода плеснула через край таза и намочила ее платье.

– Что вы сказали, месье? – Эммануэль посмотрела в его глаза и заметила, что за невероятно длинными ресницами прячутся смешинки.

– Это я говорю на тот случай, если вы горите желанием посмотреть, какого цвета мои легкие.

– Пф-ф. – Эммануэль решительно двинулась от двери и, подойдя к столу, с шумом поставила таз. – Я обычно вскрытиями не занимаюсь.

– Вы меня очень обнадежили.

Эммануэль отвела его руку от раны.

– Дайте-ка мне на нее взглянуть.

Лезвие ножа проникло глубоко, повредив мышцу. Как только Зак убрал сложенную сумочку с длинного уродливого надреза, хлынула кровь.

– Все могло бы быть значительно хуже, – произнесла Эммануэль. – Похоже на то, что ребра смягчили удар. – Она положила руку над раной. Его кожа оказалась теплой и мягкой, а мышцы были сильными и твердыми. Она почувствовала, что майор затаил дыхание.

– Больно?

Он хрипло рассмеялся:

– Не особенно.

– Терпите. – Эммануэль окунула ткань в воду и начала аккуратно очищать края раны.

– Где вы научились этому? – спросил Зак, прерывая неловкую паузу.

Эммануэль подошла к шкафу у двери, чтобы взять бутыль со спиртом. – Чему?

– Вот этому. Что это за две медицинские школы, о которых вы говорили? Я проверял. Ни одна из них не принимает женщин.

– Конечно. – Намочив ткань спиртом, она сильно прижала ее к надрезу в боку. От боли майор резко выдохнул. – Зачем им это, когда женщинам разрешается быть только домохозяйками?