Полуночное солнце
Шрифт:
Я расслабил было кончики пальцев, собираясь соскользнуть обратно на землю. Нет, сперва я ещё раз всмотрюсь в её лицо...
Его нельзя было назвать безмятежным. Между бровей обозначилась знакомая морщинка, уголки рта опущены... Вдруг её губы задрожали и раскрылись.
— Ладно, мам, — невнятно пробормотала она.
Белла разговаривала во сне.
Отвращение к себе было задушено жгучим любопытством. Я не смог побороть искушение: эти незащищенные, неосознанно произнесённые мысли служили для меня безумно соблазнительной приманкой.
Я подёргал раму. Окно не было
Что? Следующий раз? Я потряс головой, опять проникнувшись отвращением к себе.
Я неслышно проскользнул в полуоткрытое окно.
В её маленькой комнате царил беспорядок, хотя следов пыли не было видно нигде. На полу возле кровати стояли стопкой книги, корешками от меня. У недорогого CD-проигрывателя были рассыпаны диски, увенчанные прозрачным пластиковым футляром от CD. Компьютер, которому было самое место в музее, посвященном устаревшим технологиям, утопал в бумажных завалах. Обувь разбросана по дощатому полу.
Я чуть было не ринулся к её кровати, чтобы прочитать названия на дисках и корешках книг, но вовремя вспомнил о намерении держаться на безопасном расстоянии. Поэтому я опустился в старое кресло-качалку в дальнем конце комнатки.
Неужели я когда-то думал о ней как о девушке с самой обыкновенной внешностью? Я припомнил её первый день в школе и моё презрение к тем ребятам, которые немедленно были заинтригованы ею. Но сейчас, вспоминая, каким они видели её лицо, я понимал их и не понимал себя: почему мне не удалось сразу же разглядеть ее красоту? Почему мне понадобилось столько времени, чтобы признать такую очевидную вещь?
Даже сейчас, когда она лежала передо мной — тёплая, бессознательно раскинувшаяся, в старой дырявой футболке и потёртых трениках, со спутанными и взъерошенными тёмными волосами, оттеняющими бледное лицо, с приоткрытыми пухлыми губами – у меня перехватывало дыхание. Вернее, едко подумал я, перехватило бы, если бы я вообще дышал.
Она больше не говорила. Наверно, сон сменился.
Не отрывая глаз от её лица, я размышлял о том, как сделать будущее хотя бы просто приемлемым, если уж изменить его я оказался не в силах.
Мысль о том, чтобы причинить ей боль, была невыносима. Тогда что же — я снова должен уехать?
Мои родные теперь не стали бы со мной спорить: прошло много времени, никто не свяжет моё исчезновение с давней аварией, подозрений не будет. Моё отсутствие никого не поставит в опасное положение.
Как и накануне днём, я ни на что не мог решиться.
Надеяться на победу в соперничестве с молодыми людьми, ухаживающими за ней, я не мог. При этом неважно, привлекали её эти ребята или нет. Я был монстром, и смотреть на меня иначе, чем на монстра, она никогда не сможет. Если бы Белла узнала правду обо мне, она бы ужаснулась и с отвращением убежала, вопя от страха.
Вспомнилась наша первая встреча на уроке биологии... и я понял, что такая реакция с её стороны была бы совершенно оправданной.
Было
Не мне предназначено услышать её "да". Это будет кто-то другой, кто-то по-человечески тёплый. И я даже не смогу позволить себе — когда-нибудь, когда она скажет кому-то это "да", — начать на него охоту и убить, потому что она заслуживает его, кто бы он ни был. Она заслуживает счастья и любви с тем, кого выберет.
Я обязан сейчас поступить правильно. До сих пор я пытался обмануть самого себя мыслью, что мне всего лишь угрожает опасность полюбить эту девушку. Обманываться дольше не имело смысла.
К тому же — какое это имело бы значение, если бы я исчез? Уеду или останусь — для Беллы я никогда не стану тем, кем хотел бы стать. Не может быть и речи о том, чтобы она полюбила такого, как я.
Никогда.
Может ли мёртвое, ледяное сердце разбиться? Казалось, что моё может.
— Эдвард, — позвала Белла.
Я застыл. Её глаза были по-прежнему закрыты.
Неужели она проснулась и застала меня здесь с поличным? Она выглядела спящей, но ведь голос её был таким ясным...
Она тихонько вздохнула, затем снова беспокойно заворочалась, повернулась на бок... Нет, она по-прежнему спала и видела сны.
— Эдвард, — невнятно пробормотала она.
Ей снился я.
Может ли мёртвое, ледяное сердце снова забиться? Казалось, что моё может.
— Останься, — выдохнула она, — Не уходи. Пожалуйста... Не уходи.
Ей снился я, и, похоже, даже не был при этом частью кошмара. Она хотела, чтобы я остался с нею там, в её сне.
На меня нахлынула волна таких чувств, которых я не только не мог сдержать, но даже и названия подобрать не мог. На длительное время я поддался их стремительно уносящему течению и погрузился в них, как в омут.
А когда вынырнул на поверхность, то уже не был прежним Эдвардом.
Моя жизнь была нескончаемой, неизменной полуночью. Так было суждено: в моей жизни всегда должна быть полночь. Как же могло случиться, что в моей вечной полуночи сейчас всходило солнце?
Когда я, становясь вампиром, в жгучей боли превращения обменял мою душу и смертность на бессмертие, я как бы навечно заледенел. Живая плоть моего тела превратилась в камень, прочный и нерушимый. Всё: моя личность, мои симпатии и антипатии, мои настроения и желания — застыло в неизменности.
Для других нам подобных всё было точно так же. Мы все — просто живые камни.
Изменения происходили с нами редко, но если уж они случались, то были необратимы. Я видел, как это произошло с Карлайлом, а затем, десятилетием позже — с Розали. Любовь изменила их навечно, она не только никогда не исчезнет в них, но даже никогда не потускнеет. Больше восьмидесяти лет прошло с того момента, когда Карлайл нашёл Эсме, но он по-прежнему смотрел на неё широко открытыми, восхищёнными глазами — глазами первой любви. Такими они пребудут до скончания времён.