Полтава
Шрифт:
Хоть и не ездил никто из Сечи на Глуховскую раду — а приглашение было! — да царь, получается, не злится, послы привезли годовое жалованье — двенадцать тысяч рублей, а кошевому и старшине сверх того ещё семь тысяч червонцев да разные подарки. Возы с деньгами под воловьими шкурами окружены царскими солдатами. Но они у всех перед глазами. Коли так — никто из голоты не потерпит о царе плохого слова, — то понимает Кость Гордиенко, потому и внимательно слушает речи стольников, следя, чтобы кто-нибудь из зажилых не крикнул сдуру непотребного: голота прибьёт на месте. Голота опасается, как
Гордиенко пришивает взглядом к земле самых прытких, одновременно побаиваясь, не шепнул ли кто царским слугам, что уже который день сидит у кошевого в светлице Мазепин посланец. Мазепа призывает товариство заплатить Москве за кривды. Позавчера при чтении его универсала зажилые по знаку кошевого взревели от восторга. Голота тоже не очень противилась. Только не вся голота была на месте, а когда её примкнуло побольше — ничего так и не решили. Очень много крика против Мазепы.
— Пора раздать царское жалованье! — подаёт голос кошевой, высоко поднимая исполосованные рубцами брови, как только кончаются слова в грамоте и стольники старательно свёртывают бумагу, не зная, вручать ли её кошевому, нет ли.
Кошевой, однако, не чувствует в руках веса царских слов.
Куренные атаманы стоят возле возов наготове.
Стольники, освободившись от грамоты, что-то говорят казначеям. Те рубят саблями просмолённые шнурки. Воловьи шкуры свёртываются, словно змеиные сорочки.
С царскими деньгами сечевики управляются быстро. Пустые возы на высоких колёсах уже не мозолят ничьих глаз.
И тогда с дальнего конца начинается:
— Городки с Днепра убрать! Пускай нашей воли царь не задевает!
— Каменный Затон — бельмо в глазах! В море не выйти!
— Байдаки сгнили! Молодые и не знают, как плавать!
— Доколе нас на верёвочке держать? Теперь поторгуемся!
Громче всех кричат остатки голоты, ходившей на Дон против воли кошевого и против его же воли сумевшей возвратиться на Сечь.
Царские стольники снова пожелали держать речь — им не дают, а кошевой поморщился: он не в силах унять сечевиков. Послов стаскивают с возов за долгополую немецкую одежду:
— Всё расскажите царю, бесовы дети, что тут видели и слышали!
— Если ещё живы останетесь! Если в Днепре не утопим к лихой матери!
Самые горячие, из кого никак не выходит хмель, норовят вцепиться послам в длинные волосы, на чужеземный манер свисающие с голов. Да Гордиенко не разрешает такого: выхватив из воза оглоблю — давай лупить дураков по рукам и по головам!
Однако как ни стараются зажилые подговорить пьяных своих наймитов — от московских посланцев не утаить, что добрая половина казаков не присоединяется к крикам против царя. Те казаки хотят вставить в письмо свои слова, но им не дают говорить. Они берут обидчиков за оселедцы, кому-то уже дали в морду, а зажилые в ответ пошли с кулаками...
Одним словом, видят посланцы раскол у сечевиков. Они только стараются запомнить каждое услышанное слово, чтобы поподробней рассказать обо всём в царской ставке. Уже ведают, что на Сечи сидит Мазепин посол, знают, что и от Скоропадского едут сюда верные его слуги...
Гордиенко
О городках Гордиенко знает и твёрдо верит: царь не станет оголять днепровские берега, когда в гетманщине шведы. Какая тогда защита от татар да турок при малейшей смуте в Запорожье? А останутся городки — удастся не раз взбаламутить запорожское войско, указывая на угрозу самому существованию Сечи...
Добрые надежды греет в душе Гордиенко, дожидаясь своей поры.
3
Церковь на высокой горе ещё не освящена, но уже манит она к себе христианский люд. От её белых стен видно далеко: и человеческие жилища, и широкий Псёл, и извилистую Черницу, и ручьи, ручейки, дороги, стежки, рощи... А ещё на её стенах — бумаги. В воскресенье обязательно сыщутся люди, наученные вязать литеры в интересные слова. Из панской экономии наведывается к церкви управитель Гузь в сопровождении одного-двух всадников. Посмотрит, что новенького налеплено, — и только вихрь за его конём. Притих управитель с тех пор, как погостили на экономии гультяи. Галя-сирота снова у Журбихи в хате, но не трогает её Гузь. Гультяи гнездятся недалеко от Гадяча...
Есть среди бумаг на церковных стенах и Мазепины универсалы, и Скоропадского, и царские манифесты. Но ничего толком не понять. Как быть человеку? Придут сюда враги? Скоро? Зарывать добро в землю и бежать в леса, унося с собою всё до мельчайшей частицы? Или же оставаться на месте?
В воскресенье мимо церкви двигалась ватага жебраков.
Чорнi вуса, чорнi вуса, чорнi вуса маю! Одростуть на три аршини — тодi пiдрубаю!Песню тянули в несколько голосов. Звенела бандура. Рябенький коник тащил небольшой воз с красными грядками. Сколько таких ватаг проходит через Чернодуб?.. Однако, поравнявшись с бумагами, желтоголовый жебрак, молодой ещё да быстроногий, закричал во всё горло:
— Грамоте учитесь, люди добрые?
Мальчишка с белыми кудрями, который вёл за руку слепого деда, звонко расхохотался:
— Х-хи-хи! Это не школяры! У них седые бороды!
Собравшиеся перед бумагами ответили жебраку сердито:
— Не смейся! Эти универсалы для молодых глаз. А где наши сыны? Молодиц же мы сроду не учим грамоте!
— Так я вам пробекаю. Не бейте меня.
Жебрак — шутник и приветлив.
Сгрудились все вокруг него. Даже дед Свирид, сидевший поодаль на чёрных досках, вытащил сморщенное ухо из-под косматой шапки:
— Внук Степан, едят его мухи, читал... Битые ему литеры, писаные... Словно дьяк какой!
Люди мах-мах на деда руками. К жебраку — просьба:
— Вот это большое прочитай, хлопец, как там тебя! Третьего дня гонцы прилепили. Не наслушались мы ещё. Царское...