Полшага до мечты

Лазарева Ирина Александровна

– Вы обещали показать мне воздушный бой. Вы заранее обговариваете, кто будет целью, а кто ловцом?

– Вы имеете в виду ролевой учебный воздушный бой, когда заранее известно, кто выступит в качестве цели, а кто в роли истребителя. Да, все действия – заходы, атаки и выходы – заранее обговариваются. Но есть более сложный, непредсказуемый маневренный воздушный бой или групповые бои. К таким допускаются только опытные летчики во время учений на специальных базах, полигонах. В «настоящих» боях выявляется умение, мастерство летчика и возможности его машины. У нас в полку немало закаленных,

подготовленных бойцов, Матвей один из них.

– Как вы скромны, Валера…

Пока они беседовали, летчики закончили комплекс пилотажа и повернули боевые машины к аэродрому.

– Пошлепали домой, – сказал Горовой своему ведомому в эфире.

Скоро полковник доложил о входе в глиссаду. РП дал снижение до высоты установленного минимума.

И вдруг скороговоркой голос Матвея:

– Двадцать шестой. Отказ правого двигателя.

Аня ничего не успела сообразить. Она увидела, как один из истребителей накренился и, описав дугу, пошел в противоположную сторону.

– Двадцать шестой, доложите обстановку. – Нагатин заволновался.

– Кренение вправо… Пытаюсь парировать крен… Увеличивается… Отказ системы управления!

– Двадцать шестой, катапультируйся! – гаркнул Нагатин.

Самолет Горового с уже выпущенными шасси пронесся над ВПП и снова ушел в набор.

У Ани в голове затрещало, как в наушниках. Она впала в мучительное, надрывающее душу оцепенение, когда хочешь двинуться, крикнуть – и не можешь, слышала обрывки фраз, резкие команды:

– Иртеньев, за борт! Приказываю! Машину не спасешь! Подумай хотя бы о брате, черт тебя возьми!

Богданов бессознательно впился железными пальцами Ане в плечи.

Все свершилось молниеносно. Звук самолета оборвался. За аэродромом вcполыхнул огненный столб, клубящиеся черные облака поползли в небо, и лишь затем окрестности облетел странно приглушенный звук взрыва.

На КДП наступила смертная тишина, но через несколько секунд эфир сотряс голос Горового:

– Вижу купол! Его сносит в сторону леса. Самолет вошел на пустыре – на траверзе дальнего привода.

Надо отдать должное Нагатину: поисково-спасательная и медицинская службы были мобилизованы в считаные минуты.

– Он жив? Не молчите же, Валера! – Аня на бегу хватала за руку Богданова, позабыв о всяких приличиях.

– Будем надеяться, – осторожно отвечал Богданов, – у МиГов лучшие в мире средства спасения, хотя любое катапультирование небезопасно для летчика. Главное – быстрее его найти, мороз нынче кусачий.

Богданов посадил Аню в машину. Уазик погнал с аэродрома и скоро запрыгал по пористому насту пустыря. Впереди темнел глухой, труднопроходимый лес. Запорошенные снегом чащобы протянулись на многие километры; к счастью, полковник Горовой сообщил координаты приземления парашюта. Спасатели уже прочесывали лес, воздух дробился звуком мотора вертушки.

– От меня ни на шаг, заблудитесь, – предупредил Богданов.

С развесистых лап елей шлепались на людей рассыпчатые снежные шапки. Аня увязла по колено, снег набился в сапоги. Проплутав в зарослях минут пятнадцать, она поняла, что в одиночку ни за что не выбралась бы из леса. Невозможно сохранить ориентировку среди холодного

величия исполинских деревьев. Равнодушный, как любая стихия, лесной массив мог поглотить бесследно каждого, вторгшегося в его владения. На Аню накатывал страх, жестоко хватал за горло, когда она вглядывалась в нескончаемую череду стволов – прямых, как мачты, и причудливо изогнутых – в просветах между ними мерцало искорками снежного покрова белое безмолвие.

Аня заплакала:

– А вдруг его не найдут? Здесь десятки километров чащоб, стужа, он хотя бы тепло одет?

– Если он в сознании, то даст о себе знать, – успокаивал, как мог, Богданов. – У него с собой НАЗ – носимый аварийный запас, – в нем радиостанция и комплект сигнальных средств. Матвей парень крепкий, я уверен, что он справится.

Прогноз подполковника оправдался. Матвея нашли сравнительно быстро. Состояние его было удовлетворительным, если не считать того, что он подвернул ногу и не мог ставить ступню на землю. При катапультировании с него сорвало ботинок («Тыщу раз говорил – шнурки как следует затягивай!» – разорался по этому поводу Нагатин), парашют запутался в ветвях высоченного дерева, и летчик повис на стропах, затем отстегнулся и спрыгнул, но на босую ногу приземлился неудачно.

Нагатин шумел вовсю, под чрезмерной сердитостью скрывая радость:

– А все оттого, что слушать надо старших и мотать сопли на кулак, не при дамах будь сказано. Скажи спасибо, что быстро нашли, отморозил бы ногу, и поделом тебе, обормоту. Хорошо, если голеностоп не сломал… Ребята, пузырь догадались захватить?.. Давайте сюда… На-ка, глотни, Икар, пока в сосульку не превратился.

Матвей сидел на авиационной лодке, которая автоматически надувается при катапультировании на случай приводнения и спускается раньше летчика на длинной стропе. Он успел снять с себя нательную рубашку и обмотать отекшую ступню. Выглядел он крайне расстроенным. Богданов обнял друга.

– Ничего, – сказал он, похлопывая Матвея по спине. – Знаю, ты сделал все, что мог. Разберемся, брат, не переживай.

Ответом ему послужил тяжелый вздох.

Пострадавшего уложили на полотно парашютного купола и понесли. Анна ковыляла рядом, поминутно проваливаясь в снег, держала Матвея за руку и неотрывно смотрела ему в лицо.

– Я до последнего старался его вытянуть, – сказал он Анне так, как будто продолжал начатый разговор. – Не хотел бросать.

– Я понимаю, не казнись, родной.

– Проклятье, поверить не могу…

– Ты ни в чем не виноват…

– Если бы не Сережа… Самолет уже вращался, когда я выпрыгнул.

– А обо мне ты не подумал? Я у тебя на последнем месте?!

– Не было самолета надежнее, он будто угадывал мои мысли, слушался малейшего движения и спас меня на самом краю.

– Матвей!

– Урою техников, просмотрели что-то!

– Да что ж ты их, бедных, честишь, – вступился Богданов, – машина не новая, сколько лет в строю. Всему приходит конец. А техники у нас, сам знаешь, ребята толковые и добросовестные. Это ты зря, брат, с выводами не торопись, тут покопаться надо. Знаю по себе, как трудно, почти невозможно оставить машину. Главное, что сам жив.