Половодье
Шрифт:
— Ну! — прикрикнул Иван. — Где?
— У тебя за спиной, дорогуша! — указала Мотя. — Мою-то дверь оставь, возьмись за ту, что напротив. Только не трогай дите. А я тебе интерес нагадаю! Какие виды имеет на тебя наш драгоценный Зав с мечтой про механизацию…
Завом именовали Тимофея Веревкина, ведающего конным двором.
Иван рявкнул и протопал к противоположной двери. Распахнул ее и оглушил всех басом:
— Я этому дитю устрою капремонт! Думает, матери нет, так все можно!
Заусенец шмыгнул из кухни в комнату, забился за стеллаж,
— Здравствуй, Ваня! — сказала она.
Бульдозерист остановился, будто налетел на бетонную опору.
— Мое почтение, Нина Федоровна.
— Куда торопишься, Ваня?
— За своим обалдуем, всыпать ему!
— Это за что же?
— За двойки!
— А сам ты двоек не получал?
— Я?! — набычился Иван. — До ученья ли было… При той голодухе!
— Оставь парня в покое, — попросила хозяйка, — пусть живет, как ты его приспособил.
— Да я… Я чего?.. — поостыл Иван. — Пускай садится на бульдозер. — И, помявшись, достал из кармана поллитровку. — За Павла твоего, за Надюху мою… Разреши?
Дед, увидев бутылку, заулыбался, но дочь оборвала его радость.
— В другой раз, когда по-человечески придешь, — сказала она Ивану. — И мальчишку не трогай. Ладно?
— Ладно… Понял я, Нина, кого не хватает моему Заусенцу… Ну, до свиданьица.
Заусенец не сразу ушел от них, не поверил отцу, считая, что тот прячется за дверью. Пришлось Антону провожать паренька. Так они и сдружились. Заусенец стал приходить в барак. И отец за ним потянулся… Слух пошел о сватовстве Ивана…
Но главное — история с Лаской.
Это было в прошлом году.
На конном дворе оставалось всего две лошади. И вот спокойный трудяга, рыжехвостый Звездач, разодрал себе ногу на свалке. Конюх Степанцов выпряг его из телеги, привел к колодцу, и они со Свальщиком — соседом и начальником над хламом — стали промывать Звездачу ногу. Кровь не унималась, окрашивала воду, и скоро натекла красная лужа. Тогда Степанцов зажал порез широкой своей ладонью. А Свальщик протянул ему кусок мешковины. Конюх быстро наложил тряпку на рану и стал заматывать ее мешковиной. Но та сразу же пропиталась кровью.
— Никакого порядку у тебя на свалке, Ефим! — ворчал Степанцов, и единственный глаз конюха сердито поблескивал. — Железки везде разбросаны, проволока на дороге… И черт ногу сломает!
— Господь с тобой, Егорушка, — отвечал Свальщик, по-сомьи шевеля усами. — Дорога у меня всегда чистая… Тут уж как бог даст… Можно и на чистом месте занозиться.
— На чистом месте! — возмущался Степанцов. — Надо слоями мусор складывать, чтоб железо перекрывать кусками асфальту, к примеру… Слоями, а не кучами! — заметив идущего к ним Зава, Степанцов загрохотал на полную мощность: — Этак мы кажный день будем напарываться! Потом загноение, и лошади конец! Это сколько же потребуется лошадей?!
Свальщик, не отвечая, мигал седыми ресницами, а Зав горестно
— Пора списывать лошадей, — заметил он, — тогда быстрее мусоровозы дадут.
Антон был тут же, все видел и слышал, молчал, переживая за Звездача, но теперь не выдержал.
— Как списывать? — спросил он. — Хотите оставить Ласку одну?
— Двух мне сразу не спишут, — вздохнул Зав. — Сначала одну, потом — другую. Морока с этими лошадьми…
Антон пошел от колодца, ощущая горячие толчки в висках.
«Морока, говоришь, — мысленно укорял он Зава, — а двух, говоришь, сразу не спишут. Ну, мы тебе поможем…» И Антон решительно направился к брусчатому особнячку Ивановых, с белесым шифером на крыше, с высоким забором и воротами, украшенными резьбой. Свистнул. Беззвучно отворилась калитка на смазанных шарнирах, и Заусенец выскочил на улицу.
— Привет! — мотнул он разболтанным козырьком своей «восьмиклинки». — Что ты такой раздухаренный?
— Пойдем за конный, расскажу…
Им надо было поговорить без свидетелей, а лучшего места, чем свалка, не найти. Здесь Антон и рассказал Заусенцу, что решил свести Ласку с беглым монгольским жеребчиком. Этого монгола держал Гоха в пустой дачной загородке в надежде на выкуп.
— А если выпустим монгола? — спросил Заусенец. Из рук у него вывалилась гайка и задребезжала по мятому крылу разрозненного автомобиля. — Гоха нам вломит — не встанешь потом!
— Не бойся! Если что, на себя возьму, — заявил Антон. — Но вообще-то осторожно надо.
— А Ласку с жеребенком уже не тронут?
— Ни за что!..
Солнечные сполохи над Саянами померкли, подул ветер с холодных гор в теплую долину, и вороны полетели со свалки, точно хлопья сажи. В такое время Степанцов выгонял стреноженную Ласку пастись на луга. И нынче, как обычно, затилинькало ботало у хомутарки. Раздался голос Зава:
— Ты, Степанцов, ночью присматривай за Лаской.
— А я ботало слышу, — отозвался Степанцов, — кобылка-то ручная, к дому жмется.
— Давай старайся, Егор, будешь у меня заместителем по мехпарку…
Антон объяснил Заусенцу свой план. Он возьмет Ласку под уздцы и поведет ее к дачной загородке. Как только их не станет слышно, Заусенец должен бить болтом на проволочке по консервной банке — подобрали звук, похожий на Ласкино ботало.
— И до нашего возвращения не переставай, — говорил Антон другу.
— А ты про меня не забывай, — попросил Заусенец, — чтобы мне не ходить, как дураку, до утра…
Антон поймал лошадь за недоуздок и похлопал по морде. Потом нагнулся к передним копытам Ласки, нашел узел на веревке и начал его развязывать. Узел был крепкий, будто приваренный клеем. Пришлось наклониться к самым копытам и развязывать зубами. Ласка заржала.
— Тише ты, дуреха! — рассердился Антон.
Степанцов что-то заподозрил.
В тусклом барачном окне было видно, как конюх вышел на низкое крыльцо. Шагнул в темень, к забору.