Полнолуние
Шрифт:
— Ну что ж, пойдём, — как бы озаботился капитан. — Подзадержались. Они пошли и вышли из тени на свет и опять вошли в тень. Приближался левый поворот. Шагали молча. Зимин всё никак не мог пережить свой успех. Душа ликовала.
— Я полагаю, мы продолжим этот разговор, — обронил капитан нарочито сухо и значительно. — Здесь есть перспективы.
— Да, — сказал Горелов скучно.
Поворот.
Прожектор, установленный на крыше насосной, освещал этот участок дороги очень ярко. Он слепил глаза, и офицер с сержантом невольно сощурились,
Зимин неожиданно понял, какая здесь тишина.
Это была зловещая, мёртвая тишина.
Молчал лес за спиной и справа. Молчала железная дорога впереди. Молчали дождь и ветер. Всё было точно в обмороке.
И не было часового.
Они находились на территории поста долго.
Не таились. За это время можно было обнаружить их несколько раз. И однако же никто не обнаружил.
Зимин вдруг вспомнил рядового Николаева. Как вспомнил: он его не знал, не видел никогда. А почему-то захотел увидеть: как он выглядел? Его лицо. Что это был за человек?
Какая нелепая, необъяснимая мысль.
Какими были его последние минуты? Он шёл на пост, уже зная, что будет. А никто вокруг не знал. Как это странно. Человек был среди людей, и никто не знал, что это уже другой человек, отгороженный от всех невидимой чертой. Кто видел его последним? Смена?.. Вот они сменились и пошли на второй пост, цепочкой, друг за другом. И никто не оглянулся. А оглянулся б — что с того? Всё равно уже ничего было не изменить.
Он остался один. Что было в эти полчаса? Он был уже совсем один, черта стала стеной. Тесной, без надежды, кольцевой стеной. Исхода не было.
Он, положим, стал подыматься наверх, чтобы никогда уже не спуститься вниз.
Вот главное! — эти последние шаги. Скрип перекладин. Он поднялся. Последние минуты. Он медленно снял автомат с плеча и отсоединил штык-нож. Вложил его в ножны. Левою рукою взялся за цевьё.
Щелчок предохранителя. Двойной короткий лязг затвора. Всё. Патрон в патроннике. Осталось несколько секунд.
Обратный счёт. Девять. Восемь. Семь. Шесть… Болото! Болото под ногами! Засыпанное — да не навсегда! Сквозь толщу щебня и песка со страшной злобой рвется в мир — хватать, губить и жрать — жрать без пощады, без остатка, без конца!..
Зимин вздрогнул и очнулся. «Дьявольщина, — подумал он ошеломлённо. — Что это?.. Тишина какая… идиотская! И прожектор этот ещё… Глупости! Нет ничего, настойчиво подумал он. Нет ничего. Всё как обычно».
Всё было как обычно. Слева — здание насосной и пожарный щит. Справа — три бензовоза автороты.
Было ноль часов тридцать пять минут двадцать две секунды.
Когда из мглы слепящей — за прожектором — по капитану и сержанту врезала длиннющая, на треть рожкового запаса очередь.
Инстинкт сильнее разума! От первого же выстрела Горелов и Зимин швырнулись — один влево, другой вправо — с невероятной быстротой, быстрее пуль! — но это им, конечно, показалось, просто очередь была не в них, а в бензовозы —
Зимин с размаху плюхнулся в мокрую траву за кирпичным основанием пожарного щита, с полметра проскользив на животе. Что-то попало в губы, и он тут же выплюнул, так и не успев понять, что это. «Хорошо, в дождевике, а то — каюк мундиру», — мигнула дурацкая мысль. Молниеносной раскорякой, по-пластунски, он очутился у щита, упёршись левым плечом в сырой холод силикатной кладки, изо всех сил держа дыхание.
— Горелов! — крикнул он, дав позорного петуха. Вторая очередь хлестнула по щиту — плечо поймало содрогание кирпичной стенки, звонко цокнула над головой пробитая лопата. И третья очередь!
— Горелов! — взвизгнул капитан.
— Аа! — краткий страшный вскрик.
Стрельба и выкрики, схлестнувшись воедино, смолкли — всё!
С надрывным свистом рвался на свободу воздух из простреленных колёс.
— Товарищ капитан! — спокойно крикнул Горелов откуда-то слева и, похоже, спереди.
— Да-да! — обрадовано откликнулся Зимин.
— Можно подниматься. Я его положил.
— Кого его? — спросил Зимин, мгновенно, помимо своей воли, расслабляясь, ибо сразу же захотелось поверить Горелову.
— Кто стрелял.
— А кто стрелял? — снова спросил Зимин, не осознавая, какие глупые вопросы задаёт. Хотелось плакать и смеяться оттого, что жив и невредим.
— Не знаю. Сейчас посмотрим… Вы не волнуйтесь, он один был, сто процентов, — сказал сержант, и в голосе его почудилось Зимину неуловимое презрение, капитан вспомнил свою фистулу и стало стыдно: горячо щекам, ушам и шее. Он разозлился и проворно выбрался из-за щита.
Горелов уже стоял на дороге, освещенный прожектором. Автомат в правой руке, стволом вниз. Ремень свисал почти до земли.
— Я его положил, — угрюмо повторил сержант и показал рукой вперёд и влево. — Вон там он был. А первый раз вон оттуда шарахнул, правее. Если он по нас бил — или стрелять не умеет, или автомат такой дурной. Повезло нам. Он, видать… Ну, пойдёмте, глянем.
Они скоро зашагали, почти побежали вперёд. Зимин ощущал, что уши у него по-прежнему пылают от стыда.
— П-паск-удство, — начал сочинять он. — И пистолета, как назло, не было… Я, как за щит нырнул, рукой — хвать! Нету. Ну, думаю… А тут вторая очередь…
Они миновали прожектор, мгла ослабла, и левее от себя они увидели убитого: бесформенная фигура в балахоне лежала навзничь поперёк дороги. Грубые подошвы солдатских сапог. Автомат валялся рядом, поблёскивая штык-ножом.
— Сашка, — замороженным голосом сказал Горелов. — Сашка, он стрелял… Я думал…
Они подошли к лежащему. Голова его была откинута влево, капюшон плащ-накидки скрывал лицо, и видно было слабо, но обоим было ясно, что это часовой, рядовой Александр Раскатов. Очередь Горелова пробила ему грудь.