Полнолуние
Шрифт:
Умный дед сразу это засек. Я подозреваю, что он вообще за прошедший день много чего заметил. Потому что, пропуская меня в дом, он на ходу, якобы невзначай сказал:
– Должен заметить, Станислава, что Кирилл – вполне взрослый человек…
– Да неужели? А я как-то сразу и не заметила, – огрызнулась я.
– И негоже понапрасну морочить ему голову, – закончил он, проигнорировав мою колкость.
Я искоса посмотрела на деда. Теперь я окончательно убедилась, что он нас с Кириллом расколол.
– Что ты имеешь в виду? – резко сменив тон, невинным голоском осведомилась я.
– Ты прекрасно знаешь – что. Тебе, Станислава,
– Вот как! Значит, по-твоему, я должна немедленно заказывать подвенечное платье? – фыркнулая.
– По крайней мере, для начала сделай выбор. И не надо считать меня ригористом и старым брюзгой… Я просто беспокоюсь за вас с Кириллом.
– А чего за меня беспокоиться?
Дед подумал, а потом улыбнулся:
– Действительно. За него в данную минуту беспокоиться надо больше.
Но улыбнулся дед как-то невесело.
Глава 18. КИРИЛЛ
Я сел в электричку где-то в середине состава и сразу же, едва за окнами промелькнули последние пристанционные дома Алпатова, пошел по вагонам в хвост поезда. Дошел до последнего тамбура и там остановился. В вагоне сидело человек пять. Никто не обратил на меня ни малейшего внимания – так, посмотрели мельком и опять уставились в газеты.
Эта электричка была последней – следующая пойдет после ночного перерыва только в четыре двадцать утра.
Глядя на проносившийся за окном лес, я стоял в темном, раскачивающемся на ходу тамбуре, заполненном мельканием теней и железным грохотом – стекла в дверях были давным-давно разбиты. Стоял и вспоминал наш последний, короткий разговор с Николаем Сергеевичем перед самым выходом из дома – когда Стася ушла за курткой.
– А еще вот что, Кирилл… – как-то очень серьезно сказал старик, глядя мне прямо в глаза. – Ты должен знать: отец еще в тринадцать лет научил Станиславу обращаться с оружием. Брал ее на охоту. Да и я тоже здесь частенько ходил с ней на уток. Она хорошо стреляет.
– Я постараюсь сделать так, чтобы это умение ей не пригодилось, – улыбнулся я.
Старик мрачно уставился на меня. Я перестал улыбаться.
– Я не об этом, – сказал наконец Николай Сергеевич. – А о том, что Станислава – в какой-то степени тоже охотница. Ты понял?
Конечно, я понял, что он имеет в виду – убивали пока что только охотников…
Перегон был не очень длинный, девять километров – так мне сказал старик. Машинист что-то неразборчиво прохрипел по трансляции, электричка стала замедлять ход и остановилась у короткой – на первые пять вагонов – платформы маленького полустанка. Двери раздвинулись: придерживая рюкзак, я спрыгнул на гравий насыпи и сразу метнулся в близкие кусты. Электричка завыла и с лязганьем сорвалась с места.
Стоя в кустах, я проводил взглядом удаляющиеся красные огни электрички. Кроме меня, на полустанке никто не вышел – я был в этом уверен. Огляделся. Вокруг не было ни души. Тускло светилось одно-единственное окошко в домике возле слабо освещенной платформы. Луна, изредка проглядывающая сквозь быстро несущиеся по небу тучи, сияла ледяным светом в свои неполные две трети. Погода как-то резко поменялась: в деревьях шумел ветер, на горизонте беззвучно вспыхивали далекие зарницы – судя по всему, надвигалась долгожданная гроза.
Я вышел из кустов, раскрыл рюкзак и стал торопливо готовиться к ночному походу. Через десять минут, переодевшись
Глава 19. УБИЙЦА
В комнате с зашторенными окнами на тахте ничком лежал человек. Все стены комнаты были сверху донизу увешаны фотографиями. Маленькими и большими, цветными и черно-белыми. И на всех снимках были только волки. Поодиночке, парами, стаями. Стоящие и бегущие. Отовсюду смотрели оскаленные пасти и сверкающие узкие глаза.
Горящая лампа освещала лежащего обнаженного человека. Лица его не было видно. За окном стояла мрачная предгрозовая ночь. Еле слышно доносились далекие раскаты грома.
Человек лежал неподвижно, но не спал.
Вот он пошевелился, негромко, протяжно застонал. Потом, не вставая, протянул руку к тумбочке и выдвинул ящик. Покопался в нем и вытащил полтора десятка фотографий. Он смутно помнил, что эти фотографии делал не он. Он их в разное время украл у разных хозяев. Все снимки были потрепанными от частого разглядывания, в основном черно-белыми, размером девять на двенадцать и меньше. Только три снимка были цветные, сделанные "полароидом". Человек покопался в фотографиях, подумав, выбрал одну, цветную, а остальные сунул обратно в ящик. Поставил цветной снимок перед собой на тумбочку, прислонив к ножке лампы. Сел, сгорбился, зажав руки между коленями, и уставился на фотографию.
С нее человеку улыбалась совсем юная девушка, стоящая в саду на фоне кустов. На девушке были шорты, сделанные из обрезанных выше колена вылинявших джинсов, и желтая майка на тонких бретельках. Майка открывала загорелые округлые плечи и плотно обтягивала высокую полную грудь. Выгоревшие добела волосы девушки стягивала эластичная зеленая лента под цвет чуть раскосых глаз.
Эта девушка была Стася Бутурлина.
Обнаженный человек сидел совершенно неподвижно и смотрел на снимок. Снаружи по оконному стеклу постукивала, царапалась ветка, раскачиваемая порывами ветра. Вот ветка ударила особенно сильно. По телу человека пробежала короткая дрожь, кожа сразу покрылась мурашками. Он, не поворачивая головы, покосился в сторону зашторенного окна. И тут в нем родилось ясное, отчетливое понимание: тот, кто сегодня ночью вышел на охоту за ним, приближается.
Враг.
Приближается, чтобы убить его. И, чтобы спасти свою жизнь, он должен его опередить. А опередить – значит напасть первым, понял он.
Опять – убивать. Опять. Опять.
Но только теперь он не мог остановиться на этом. Потому что смутно ощущал: убийство врага – это только устранение препятствия на пути к другому событию. К другому человеку. Тому, который был изображен на снимке, стоящем перед ним. Самке. Самке, которая была неподалеку, тогда как другие самки, изображенные на других фотографиях, были уже далеко. Он не испытывал к этой самке никаких чувств, которые на его месте мог бы испытывать обыкновенный, нормальный человек: ни симпатии, ни любви, ни нежности. Нет, ничего подобного. Он ощущал только вожделение, полуосознанную страсть и потребность немедленного, бешеного, безотлагательного совокупления, которое должно было послужить одному-единственному – продолжению его рода. Продолжению рода существа, которое уже нельзя было назвать человеком.