Полночный путь
Шрифт:
Лишь на четвертый день, справив поминки по павшим христианам, князь приказал построиться дружине. Идя вдоль строя, он награждал отличившихся; кому хороший меч, кому богатый доспех, кому и кошель с серебром. Подойдя к Серику, усмехнулся, спросил:
— А с тобой что делать, Серик? В первом наскоке — дюжину положил, да с полдюжины пешцов… Опять же, из строя выскочил. А за это не жалуют, а наоборот… Опять же, знамя захватил… Чуть печенежского воеводу не пленил… Ладно, за знамя, да за храбрость и искусство в стрельбе, жалую тебе кошель золота!
Серик
— Боярство бы мне, вместо золота…
— Эк, хватил! Был бы ты моим дружинником — и разговору бы не было. Бояре у меня сотниками служат. А какой из тебя сотник? Тебе и до десятника лет за десять не добраться. Порядка не знаешь, из строя выскакиваешь… Бери кошель! А то передумаю…
Серик протянул руку, взял тяжелый кошель, тяжко вздохнул.
Князь с любопытством спросил:
— А чего это тебе боярство-то понадобилось?
— Купеческая дочка… — тихонько вымолвил Серик.
Князь присвистнул:
— И, поди, не последнего купца?..
— Реута… — еще тише обронил Серик.
— Ничего себе! Ну, за такого шустрого, купец и без боярства дочку отдаст…
Ратай хлопнул его по плечу, сказал:
— Не тужись, Серик! Как только придем из похода, беги к купцу и проси дочку. Я слыхал, у купца одни дочери, сыновей нет. Так что, покряхтит, покряхтит, и отдаст дочку. Дело лучше такому шустряку, как ты передать, чем растащить по пяти или шести таким же купцам прохвостам. Да с такой славой, как у тебя, любой купец тебе дочку отдаст!
Назад ехали медленно. Печенеги, издавна поселившиеся в поросье, так и не вылезли из чащоб. Наконец потянулись русские селения. Смерды, прятавшиеся по чащобам при известии о приближении печенежского войска, каким-то образом уже прознали о победе киевлян и выходили к реке, радостными криками приветствовали дружину, славили князя. Князь ехал, как и полагалось, впереди войска в алом корзне. За ним ехала старшая дружина, поснимав полушубки и сверкая доспехами. Жители выносили хлеб-соль, а к хлебу-соли тут же, на берегу, жарились на кострах бычьи туши целиком. Смерды не хуже других знали, как тяжко воевать зимой на Руси, без хорошего куса мяса и миски горячего кулеша. По Днепру поехали быстрее, но на каждой остановке войско ждали уже горящие костры, горячий кулеш, и целиком жареные туши быков и коров, а также бочки браги. Матерые воины шутили, что давно такого развеселого и сытого похода не случалось.
Киев завиднелся на восьмой день пути. Поначалу там ударили в набат, но вскоре разглядели, кто идет, и разлился малиновый перезвон колоколов. Била бедных храмов даже не решились нарушить эту гармонию. Народ высыпал из ворот на берег. В воротах так теснились, что множество горожан спускалось со стен на веревках. Когда князь въехал на берег, народ так заорал, что навсегда перепугали всех ворон; среди криков карканья их слышно не было, и, казалось, они снялись бесшумно и унеслись куда-то за Днепр.
Князю пришлось остановиться, и ждать, пока стражники очистят проход в воротах.
Серик расслышал, как рядом переговаривались степенные горожане, по виду ремесленные люди.
Один проговорил:
— Помнишь, осенью слухи ходили, будто у них рога на голове, бычьи ноги и сами они как башни? Обыкновенные люди…
Второй насмешливо выговорил:
— А это наш князь им рога поотшибал, вот они враз и стали обыкновенными людьми…
По обозу прокатилось, подхватываемое сотниками и десятниками:
— Сегодня отдыхать! Пировать завтра будем!..
Щербак повернулся к Серику, сказал:
— Завтра с князем пируем, а послезавтра мы тебе с Ратаем два жбана франкского вина ставим. Не забыл? Да и вообще, три дня пировать будем! Заслужили…
— Да нешто я два жбана франкского вина осилю?.. — растерянно пробормотал Серик.
— А ты дружков своих позови, — засмеялся Щербак. — Они ж и наши с Ратаем старые знакомцы. Вот общими усилиями, глядишь, и справимся…
Серик заметил, как с других саней спрыгивают воины и разбредаются по домам. Он спросил:
— А что, Щербак, домой идти можно до завтра?
— А иди… За коней я отвечаю, вот и отведу их в конюшню…
Еще издали завидев Батуту, стоящего в первом ряду толпы горожан, Серик подхватил свой мешок и выпрыгнул из саней. Улыбаясь, Батута облапил его, будто медведь. Серик изумленно воскликнул:
— Ба-а… А ты чего в кольчуге?
— А мы все это время на стенах сидели. Все, кто младше шестидесяти… Ну, пошли, пошли… Я и то за две недели на стенах намерзся, а ты-то, поди, совсем заледенел…
— Да нет, леденеть некогда было… Иной раз — подкольчужную рубаху хоть выжимай…
Они молча пошли по улице. Батута по своей привычке не расспрашивал, чтобы Серику не пришлось еще и дома повторять свой рассказ.
Баня на подворье дымила вовсю. На скрип ворот с высокого крыльца ссыпались сестры, запрыгали вокруг, защебетали, выспрашивая, чем пожаловал князь? Мать спускалась торопливее, чем обычно. Спустилась, схватила Серика за плечи, оглядывая с ног до головы, выдохнула радостно:
— Цел!.. — и только после этого обняла.
После бани сидели в горнице за богатым столом, и Серик обстоятельно рассказывал; как ехали, как стали станом, как бились. Сестры то и дело прерывали, допытываясь; чем же, все же, пожаловал Серика князь? А он и внимания не обращал, замолкал лишь не на долго, когда они с Бтутой опрокидывали чары. В конце концов, живо описав свою битву с печенежским воеводой и захват знамени, торжественно проговорил:
— А пожаловал меня князь кошелем с золотом!