Полночь
Шрифт:
Девочка действительно уснула, положив головку на изгиб руки, опиравшейся на колено матери. Та сначала отставила зонтик, осторожно подняла ребенка, взглядом попросила Элизабет помочь, взяла Эмелину за плечи и под коленки, как держат грудных детей, и принялась ее баюкать, напевая вполголоса песню «Северный мост» и поглядывая на часы, которые показывали всего-навсего половину девятого. Каждый раз, как она мерно покачивала головой, фиалки на ее шляпе вздрагивали. Иногда женщина отводила взгляд от стрелок, которые, как ей казалось, двигались слишком медленно; тогда лицо ее становилось рассеянным, а голос звучал так, словно она пела во сне, но она тут же спохватывалась и улыбалась Элизабет.
— Ох
— Я должна идти, — сказала Элизабет. — Я ищу… света. Нет ли у вас свечи?
— И расшитый золотом пояс… Нет, наверно. И северный ветер студеный…
— А спичек?
— Тоже нет. И северный ветер студеный вздымает крутую волну… Господин Аньель не дает мне спичек… Прошли они три шага… но я больше не увижу ни господина Аньеля, ни господина Бернара… ни того, ни другого, никогда.
После этих слов женщина умолкла, постояла в раздумье, затем улыбнулась и с какой-то сдержанной радостью закончила мрачную песню:
— …и утонули в пучине. Доброй ночи, мадемуазель.
Элизабет тихонько вышла из комнаты и аккуратно прикрыла за собой дверь. В коридоре спросила себя, почему же незнакомка раньше не уехала из усадьбы, которая, судя по всему, ей не по душе, и тут же пожалела, что не задала этой женщине еще несколько вопросов, однако надо сказать, что вежливая речь и любезность незнакомки вызывали у нее известную робость. Но тем не менее Элизабет чувствовала расположение к этой женщине, ей понравилось ее милое грустное лицо, особенно хороши были глаза, так часто озаряемые надеждой и какой-то детской радостью; и Элизабет дала себе слово еще раз навестить мать Эмелины до ее отъезда.
А пока что она пошла дальше по коридору и остановилась перед очередной дверью, как можно деликатней повернула ручку — вотще, дверь оказалась запертой на ключ. Девушка почувствовала досаду, потом ее охватило нетерпение, и наконец, набравшись храбрости, она постучала, по правде говоря, очень робко, даже готова была бежать, если ей скажут, что можно войти, но этого не произошло.
Следующая дверь также не подалась, а робкий стук Элизабет поглотила тишина. Тем не менее девушка еще несколько минут постояла в этой части коридора, будто надеялась, что неподатливые двери устыдятся и распахнутся перед ней сами по себе. Убедившись, что зря теряет время, Элизабет решила вернуться на лестничную площадку и подняться этажом выше.
Полминуты спустя она бродила по длинным коридорам, похожим на те, откуда она ушла, и снова несмело поворачивала ручки дверей, которые либо были заперты, либо вели в пустые комнаты. Исследовав на ощупь четыре или пять таких комнат, где она переворачивала стулья и обивала лодыжки о ножки столов, Элизабет устала и, зевнув, села в глубокое, обитое какой-то материей кресло. Это кресло было старинное: просторное и мягкое, с закругленными подлокотниками и удобно облегавшей тело спинкой, что располагало к лени и неге. Элизабет свернулась в нем, точно молодая кошечка, и провела рукой по сиденью от края до края; обнаружила, что кое-где обивка порвалась и из нее лезет волос, что многих пуговиц не хватает, а еще ей показалось, будто это кресло хранит тепло всех, кто в нем когда-либо сидел, в общем, хоть она и не могла разглядеть его в темноте, оно ей понравилось. Чем-то это кресло напоминало Элизабет господина Лера — такое же огромное и доброе, снисходительное к лени, от него исходила такая же доброта, какую она сразу почувствовала ненастной зимней ночью, как только вложила свою заледенелую ручонку
Недалеко от нее кто-то дышал; спокойное размеренное дыхание мало чем отличается от слышных в тишине обычных ночных шорохов, и сначала Элизабет подумала, что ошиблась. Однако стоило ей задержать собственное дыхание, как она услышала шум уже отчетливее. Вслушалась повнимательней, еще не зная, каким образом истолковать этот шум. Сомнений не было — здесь кто-то спал. Сердце девушки забилось чуточку сильней, но она не испугалась. Какой смысл бояться спящего человека? А еще больше ее успокаивало то, что спящий мужчина производил бы больше шума, возможно, храпел бы. Конечно, это женщина или ребенок.
Нащупав в кармане спички, Элизабет задумалась: как ей лучше поступить? Тихонько уйти из комнаты? Ни за что на свете! Тогда, значит, пожертвовать спичкой, чтобы обнаружить в ногах постели хитрого маленького крестьянина вроде Марселя или же, чего доброго, злого и грязного пса, растянувшегося на подстилке? Лучше постараться узнать, кто же тут спит, как-нибудь по-другому. Девушка встала, но, чтобы избежать новых столкновений с мебелью и не разбудить спящего, опустилась на четвереньки и так направилась туда, откуда доносился шум дыхания.
Она думала, что ползет к кровати, но рука ее натолкнулась на ножку кресла вроде того, в котором только что сидела и которое так походило на господина Лера не только по размерам, но и по характеру. Элизабет опустилась на колени и несколько минут слушала ровное дыхание, напоминавшее отдаленный шум прибоя; этот мирный и мерный звук ничего дурного не предвещал, и девушке захотелось протянуть руку и потрогать спящего, но она не осмелилась. Однако у нее хватило храбрости встать и склониться над креслом, так что она ощутила это теплое дыхание на своей щеке. После долгих колебаний она наконец скрепя сердце чиркнула одной из двух оставшихся спичек о подошву своей туфли.
Сначала маленький огонек ослепил ее, как вспышка молнии, и она резко выпрямилась, сама не зная зачем. А потом увидела, что поперек огромного кресла, обитого бархатом, казавшимся вишневым при свете спички, лежал, развалившись, юноша лет семнадцати в небрежной и одновременно зловещей позе, которая делает спящего похожим на мертвеца. Голова откинулась назад, из ворота рваной рубашки выглядывала могучая шея; одна рука, вытянутая вперед, так и застыла в этом положении, кисть ее словно сжимала рукоять какого-то оружия, а другая покоилась на животе, будто закрывая рану. Юноша казался смертельно усталым. Одна нога была закинута на подлокотник кресла, другая, вытянутая вперед, упиралась каблуком в пол.
Элизабет бросила спичку, так как та начала жечь ей пальцы. В нахлынувшей на нее темноте в глазах замелькали искорки, и она заметила, что вся дрожит. Никогда в жизни не видела она никого прекраснее этого спящего юноши. Чутьем поняла, что не ошиблась, когда, преклонив колени, лицом своим воспринимала его дыхание. И теперь сама не знала, отчего она дрожит: то ли от беспокойной, тревожащей душу радости, то ли от странной, неведомой ранее боли. И почему она так разволновалась? Опершись на спинку кресла, постаралась вспомнить черты лица юноши, ибо все, что его касалось — поза, одежда — приобрело в глазах Элизабет первостепенное значение, однако, хоть она и пожирала его глазами, пока горела спичка, теперь поняла, что, собственно говоря, не увидела всего, что хотела бы видеть, ни черт лица, ни цвета волос, никак не могла вспомнить, во что именно он был одет. Ослепленная его красотой, она запомнила только белые и черные лохмотья на загорелом теле.