Шрифт:
– … ни с того ни с сего приволокла все свои дипломы, – донесся голос Анечки из приемной. – Повесь, говорит, на стену к остальным. Ну, куда я их повешу? Клиентам по барабану, какой у нас замечательный бухгалтер. Шеф сказал, убери, места нет.
Ксения Васильевна замерла на лестнице за пару ступенек до верха. Рука ее сжала перила, дыхание перехватило: речь шла о ней.
– Что ж ты хочешь – Одуван наш старается соответствовать, – пробасила МарьМихална. – Будешь тут из штанов выпрыгивать, когда каждый месяц – вынь да положь. Квартирка у нее, конечно, конфетка, но ипотеку тянуть теперь полжизни будет. Вот и ходит без настроения.
– Я
– Ты же сама ей эту шапку подарила, – прыснула Анечка. – А теперь говоришь «нелепая».
– Ой, не могу, девочки, еще этот помпон! – согласилась Ульяна. – Дурочка, да и только!
– Дурочка, да. Но добрая, – резюмировала МарьМихална. – Странно, что еще не пришла, на нее не похоже.
Ксения Васильевна сорвала с головы разноцветную, с помпоном шапочку, и, чтобы не зарыдать в голос, засунула ее себе в рот. На цыпочках, боясь наступать на каблуки, скользнула мимо приемной. Свернула налево, потом направо в маленький аппендикс, ведущий к ее кабинету. Сунула руку в сумку, торопливо зашарила, ища ключ. Пальцы сначала уперлись в волосатые киви, купленные для МарьМихалны, потом в грейпфрут для Анечки. Ксения Васильевна сильней сжала шапку зубами и наконец подцепила брелок. Наощупь нашла скважину, провернула, шагнула внутрь, но в последний момент споткнулась о надорванный кусок ковролина, и не вошла – влетела в дверь. Фрукты поскакали по полу, ноутбук она успела подхватить и спасти, как полковое знамя. А вот коленкой со всей мочи приложилась о ножку офисного кресла, что раскорячилось своими колесиками почти на весь кабинет. В подмышке серого старомодного пальто с песцовым воротником треснуло, но это уже не заботило Ксению Васильевну, потому что боль в ушибленном колене казалась невыносимой.
Когда стало чуточку легче, и Ксения Васильевна снова смогла дышать, первым делом она выплюнула шапку. Осмотрела обслюнявленный помпон и швырнула ее на стол. Потом поднялась с пола, стараясь беречь разбитую ногу, замкнула за собой дверь и прямо в пальто тяжело села в кресло. В недрах сумки тренькнул смартфон, она поставила ее на колени, выудила его и бессильно опустила сумку на пол. На ковролин у кресла неслышно выкатилось крепкое зеленое яблоко, для Ульяны.
«Ну, и напряженный денек!» – прочитала она, быстро смаргивая обильные слезы.
Некоторое время она в оцепенении пялилась на буквы, и только потом медленно напечатала:
Ужасный!
«Ты чем-то расстроена? Что случилось?»
Слеза капнула прямо на экран, и она стерла ее рукавом. Обида колола в самое сердце, клавиши расплывались. Пальцы промахивались, вязли в пустоте.
Случайно услышала, что обо мне говорят в офисе.
Ксения Васильевна вытерла глаза тыльной стороной ладони, измазав ее в туши.
«Сочувствую. Сотрудницы?»
Да. Я думала, подруги.
«Чем я могу тебе помочь?»
Она даже покачала головой.
Мы знакомы два дня. В чате. Чем ты мне поможешь?
«Советом. Может, тебе домой пойти? Как будто заболела?»
В последний раз она болела ровно на этом вот месте, обложенная платками и лекарствами. А сотрудники, чтобы не заразиться, подсовывали документы ей под дверь.
Ответить
– Ты где? – спросил без предисловий.
– У себя, – испуганно пискнула она.
– Хм, а мне говорят, опаздываешь. Доделала расчёты?
– Нет, – смутилась она.
– Ну сегодня доделай тогда, хорошо?
– Там…эээ… много, Александр Маркович. Мне сегодня зарплату начислять, не успею.
Слышно было, как он усмехнулся:
– И что ты мне предлагаешь? – вопрос прозвучал резко. – У меня завтра презентация, мне расчёты нужны.
– Я вчера сидела до одиннадцати, – вспыхнула она.
– Ты же знаешь, Ксюш, – его голос смягчился. – Мне больше некому доверять, кроме тебя. Ну, сама посуди, кого мне просить? Не Аню же. Надо, чтобы человек соображал. Так что, моя хорошая, я на тебя рассчитываю!
Он отключился, не прощаясь. Она вздохнула, положила телефон на светлый шпон стола. Наконец-то сняла пальто, так и не заметив полуоторванный рукав, повесила на плечики в углу. Потом достала из сумки громоздкий ноутбук и больше уже не прерывалась, даже на обед.
«Пора домой, – снова ожил телефон в шесть вечера. – Что едят на ужин умные и красивые женщины?»
Если ты обо мне, я ем салат.
«Ты любишь салат? А я вот мясоед, обожаю баранину!»
Да, – уже набрала она и занесла палец, чтобы отправить, как вдруг вспомнила вчерашний обед, и ее даже затошнило от возникшего во рту привкуса кунжутной заправки. «А это полезно», – сказала тогда МарьМихална. «И выводит токсины», – добавила Ульяна. Ксения Васильевна подумала, что вряд ли ее токсины настолько нервные, чтобы испугаться кунжута, но салат послушно дожевала до последнего хлорофилла.
Я тоже мясоед, – написала она поспешно. – Но не знаю, люблю ли баранину.
«Как ты можешь не знать? – веселый смайл. – Интригуешь просто. Тогда хотя бы расскажи, как ты выглядишь? Уверен, ты настоящая красавица»
Красавица взглянула в слепое вечернее окно. Там, будто в кривом зеркале, отражалось ее лицо с темными провалами, вместо глаз. Врать не хотелось, но и разочаровывать его тоже. Никто никогда не предлагал ей помощь, а он предложил. Но офис, даже опустевший, совсем не располагал к такого рода рассказам. Поэтому она собралась и пошла домой, намереваясь поработать после, перед сном. Цветная шапка так и осталась ночевать на столе.
При входе в квартиру Ксению Васильевну встретил пристальный мамин взгляд. Ее портрет висел на стене напротив, в спальне. Место над кроватью дочери мама выбрала сама еще при жизни. Оттуда просматривалась большая часть прихожей, и Ксения Васильевна почти в любой момент могла свериться со строгим камертоном материнских глаз: верно ли она живет? Сегодня, к примеру, она намеревалась жить неверно.
Ксения Васильевна села на удобный пуф, на минуточку прикрыла глаза и с наслаждением вдохнула знакомый запах своей квартиры. После медленно разулась, осторожничая с больной ногой, и одним движением поставила обувь на место. Поднялась, повесила пальто на плечики. Встала у большого зеркала в прихожей, неуверенно потопталась. (Что за обезьяньи ужимки, посмотри на себя! Докатилась, пишешь незнакомому мужику!) Чтобы написать хорошее, смотреть придется не как обычно, мельком, мимо души, а внимательно.