Pollice verso
Шрифт:
– - Римляне!
– - с иронией, почти вслух произнес сенатор.
– - А кого в Риме так радуют эти зрелища, кто является вершителем судьбы этих павших бойцов, чьи тысячи рук поднимаются pollice verso? Ведь это все подлая чернь, плебс, в угоду которому сами сенаторы стали такой же дикой сволочью. Мы презираем его, а во время выборов мы на форуме жмем руки этой черни, покупаем под тем или другим видом ее голоса. Мы строим для нее цирки, термы, даем ей хлеб, устраиваем зрелища, триумфаторы сыплют ей деньги, награбленные у побежденных, а этот плебс не знает ни труда, ни обязанностей. И даже ответственность за все зло римского мира падает не на него, а на нас, его руководителей... "Рим, Рим! только в нем можно жить, -- говорит Цицерон, -- только его жизнью можно существовать; нельзя дорожить никакой славой, когда можно приобресть славу в Риме". А слава в Риме -- это воля черни. Галл, германец, иудей -- душой и телом стремятся к Риму, мир варварский ищет прав
– - Мессалина обвиняла Валерия Азиатика за связь с Поппеей. Обвинение было нагло, подло, Валерий оправдывался горячо и ведь до слез растрогал даже и Мессалину -- и что ж? Поппея сама наложила на себя руки, Валерия присудили к смертной казни и, как милость, предоставили выбрать род смерти... А ты, развратный, подлый Рим! Ты говорил об этом событии так же, как говоришь о борьбе гладиаторов. Ты так же восторгался красотой защитительной речи Валерия, как и красотой обвинения, и, сам весь погрязший в разврате, ты был немым лжесвидетелем прелюбодеяния, ты стоял зрителем борьбы, ты жаждал крови обвиняемого. И бойцы, и судьи знали, что тебе нужно это зрелище, нужна жертва. Ведь ты, твоя душа и тело -- вечно в одной позе: pollice verso! Недаром Тиверий презирал в твоем лице все человечество, недаром Калигула жалел, что не одна голова у всех римлян, чтобы можно было разом отрубить ее... Звание римского гражданина, звание образованного властителя мира становится позорным, и некуда бежать, некуда скрыться!.. А так жить -- дольше нельзя...
Камилл Барбат встал и медленно направился к выходу.
"Быть может, и в самом деле правы, -- продолжал он думать, пробираясь по скамьям амфитеатра и по сумрачным коридорам цирка, -- быть может, правы та ничтожная кучка галилеян, которые проповедуют, что наступит скоро новое царствие на земле, царствие какого-то сына Божия, родившегося где-то у них в Вифлееме и погибшего на кресте... Эта девочка христианка, которую я недавно защитил от преследования, была мне смешна, говоря, что она не признает знамени римских цезарей, а знамя ее -- крест, на котором был распят, как раб, их сын Божий, их христианский царь. А ведь все же это какое ни на есть знамя, это нечто, это знамя жизни духа. А мы, римляне, что можем мы выставить, как знамя нашей духовной жизни? Даже "senatus populusque romanus" с римским орлом [Знамя римских легионов было древко, наверху которого сидел золотой одноглавый орел, а под орлом дощечка с надписью: SPQR, представлявшей начальные буквы слов Senatus populus que romanus, т. e. сенат и народ римский] не знамя более римского народа... самое лучшее знамя для теперешнего Рима -- вздеть бы на древко кулак с опущенным вниз пальцем и надписью: "pollice verso". Нет, я не хочу, я не могу стоять под этим знаменем, и, право, знамя Распятого на кресте мне кажется более достойным человека... Не слишком ли мы беспощадны к слабому, не слишком ли мы горды своей силой, своей славой? Гордый Рим в ежегодную перепись римского имущества включил, что славный век Августа ознаменовался, между прочим, рождением у евреев сына Божия... А что если учение этого Галилеянина откроет новый свет миру?.."
И по-прежнему задумчивый, с опущенной головой вышел молодой сенатор из цирка и направился к одному из своих друзей, который, как он знал, тайно покровительствовал христианской секте.
Пуста арена цирка, пуст амфитеатр. Люди сделали свое дело: одни убили, другие умерли, третьи насладились зрелищем смерти и -- ушли... Пуста арена цирка, и только светлые облачка с лазурного неба заглядывают в нее, да безмолвные, неподвижные статуи,
II
Quid gladiatoribus quare populus irascitur
et tnm inique ut injuriam putet, quod non
libenter pereunt? Contemni se judicat et
vultu, gestu, ardore, de spectatore in
adversarium vertitur [*].
Seneca, de Ira, lib. I.
GranPlazade Toros[**].
[*] -- Отчего народ гневается на гладиаторов, и гневается так несправедливо, обижаясь, что они гибнут без особой охоты? Народ решает, что его презирают, и вот уже все -- лица, жесты, пыл -- обличает в нем не зрителя, а противника.
Луций Анней Сенека. "О гневе". Перевод с латинского Т. Ю. Бородай.
[**] -- Место для боя быков в испанских городах.
Король приехал.
Эти слова, как огонек по нитке, пробежали по всем скамьям цирка, переполненного пестрой толпой, и везде, вслед за этими словами, шумный говор десятитысячной массы зрителей стихал, и общее внимание сосредоточивалось на королевской ложе, куда уже входили король, королева и их свита.
– - Viva el Rey!
Король любезно раскланялся на все стороны, занял свое место, и алькад подал знак.
Трубы заиграли сигнал.
Внизу, под королевской ложей распахнулись ворота; оттуда на арену выехали четыре алгвазила. Вороные кони, черные, бархатные епанчи, белые перья на шляпах, серебряная отделка седел -- чем-то траурным, торжественным повеяло на арену. Впрочем, эта сторона цирка вся такая: здесь тень, солнце не падает на эту сторону, и здесь сидит знать, вся в черном, любимом цвете испанских синьор. Зато какой контраст напротив, на другой стороне, где под яркими лучами солнца, ярким, пестрым калейдоскопом переливаются всевозможные цвета одежд мадридского простонародья.
Ворота за алгвазилами запахнулись. Медленным, торжественным шагом объезжают алгвазилы кругом всю арену и становятся, наконец, на противоположной стороне ее, попарно по обе стороны других ворот, как раз против королевской ложи.
Снова гремят трубы, и ворота, охраняемые алгвазилами, отворяются. Пестро-чешуйчатой змеей выползает из них на арену процессия.
Это квадрилья -- cuadrilla. Какая пестрота, какая роскошь костюмов! Какие прихотливые узоры вышивок. Серебро и золото на шелковых тканях всех цветов радуги, и опять золото, серебро и золото.
Впереди всех идут рядом три матадора, три любимца всей Испании. Здесь, в этой десятитысячной толпе, каждый зритель знает их в лицо, знает все их имена и прозвища, здесь все их любят, боготворят; на этой арене они проходили опасную науку тауромахии, здесь они стяжали немало лавров еще пикадорами и здесь же получили почетное звание матадоров -- звание, дающееся не наукой только, а талантом, "врожденной искрой гения". Матадором, как и поэтом, надо родиться -- таково убеждение всей Испании. И гром рукоплесканий, гром, заглушающий звуки торжественного марша, встречает выход этих героев во главе квадрильи-тореадоров. Бандерильеры, капеадоры, пикадоры, чулосы -- все это для толпы только аксессуары, а сущность зрелища, ядро боя -- в матадорах. К ним обращены все взоры, за них бьются все сердца.
Квадрилья направляется в королевской ложе и останавливается у нее, кланяясь королю. Алькад бросает на арену ключ от ториля -- темницы, в которую сегодня были заключены назначенные к бою быки. Чулосы поднимают ключ и идут отпирать ториль, а квадрилья рассыпается по арене. Лишние пикадоры уезжают назад, за ними уезжают и алгвазилы. Ворота замыкаются.
Только один матадор, пикадоры, несколько капеадоров да несколько бандерильеров остались на арене -- остальные перескочили за первый, окружающий арену, барьер и ходят между ним и высокой стеной, над которой уже начинаются места для зрителей.
Но вот из открывшихся дверей ториля доносится грозное мычанье.
Чрез минуту на арену выбегает разъяренный бык. Озлобленный несколькими часами, проведенными в полном мраке тюрьмы, он теперь ошеломлен ярким светом солнца и широкой ареной. Он останавливается посредине, мычит, наклоняет голову, смотрит исподлобья и начинает бить землю копытом.
Вдруг ему что-то режет глаза: перед ним, будто кровь, мелькает на песке арены огромное красное пятно. Это один из капеадоров, раскинув плащ, начал свою suerte -- игру с быком.