Полководец
Шрифт:
Февральская революция застала солдата-фейерверкера Ивана Конева в Москве. Он принял активное участие в освобождении арестованных за антивоенные выступления солдат бригады. С волнением слушал выступления большевиков. Разоружал жандармов.
Именно в эти дни стало по-настоящему проясняться его сознание. С волнением читал он в газетах про новые и новые неудачи русской армии.
Видел бесконечные тоскливые очереди у продовольственных лавок. И как у всех солдат той поры, назревало в нем и искало действенного выхода глухое недовольство окружающим.
Он видел: Февральская
В дивизионе тяжелых орудий, где служил Иван Конев, был писарь худой, бледный человек, избавленный по болезни от строевой службы. Он называл себя большевиком. Газеты, попадавшие в дивизион, обычно быстро шли на цигарки. Но та, что приносил этот писарь, газета "Правда", долго ходила по рукам.
Иван Конев в те дни еще не очень разбирался в сложных переплетениях политической борьбы. Сначала просто по-человечески привязался к этому писарю, как-то ухитрявшемуся находить прямой и точный ответ на любой вопрос молодого любопытного фейерверкера. А правда "Правды" становилась правдой и самого Ивана Конева. Он читал иные статьи вслух своим малограмотным, а то и вовсе неграмотным товарищам. Твердо усвоил большевистский лозунг: "Фабрики - рабочим, земля - крестьянам, власть трудящимся". Он верил в справедливость этого, сердцем принимал правду маленькой, нечетко отпечатанной газеты.
В те дни Временное правительство по требованию союзников спешно готовило наступление на Юго-Западном фронте. Дивизион, в котором служил Иван Конев, был снабжен английским обмундированием и снаряжением, оснащен английскими орудиями. Его погрузили в эшелоны и направили в Тернополь.
И в этот следовавший на фронт эшелон садился уже не просто крестьянский парень из вологодской глуши, не просто солдат-фейерверкер, а убежденный молодой большевик, хотя и не оформивший еще своей принадлежности к партии. Он умел уже не только угадывать сердцем, но и сознательно отыскивать истину в кипучей путанице политических событий.
– Тогда и произошло мое боевое политическое крещение, навеки связавшее меня с партией Ленина, - обобщает Иван Степанович воспоминания о далеких днях своей юности.
...Он сидит в дачном плетеном кресле. Перед ним недопитый стакан чаю. За оградкой веранды буйствует яркая саксонская весна. Сирень самых диковинных расцветок тянет из палисадника свои ветки, а мне вспоминается вьюжный декабрь 1941 года, тесная изба, раскаленная труба печки, первая наша встреча.
Сколько с тех пор пришлось пройти, увидеть, пережить, прежде чем удалось осуществить свой замысел, получить это большое интервью и подготовить материал для очерка о выдающемся полководце Великой Отечественной войны!
ВОЕНКОМ ГОРОДА НИКОЛЬСКА
Лишь в середине зимы 1918 года фейерверкер дивизиона тяжелых орудий особого назначения Иван Конев возвратился в родные края.
Об этой жизни и размышлял Иван Конев, с волнением посматривая с верхней полки на перелески и боры родной Вологодчины, местами подступавшие прямо к железнодорожному полотну.
С мечтой о сельской тишине, о мирной, любимой с детства работе сошел Иван с поезда и, перебросив за плечи вещевой Мешок, зашагал по знакомой дороге. Его нагнала попутная подвода. Мужичок, ехавший в том же направлении - на деревню Лодейно, посадил солдата. И здесь, по дороге домой, в крестьянской подводе, растаяла мечта артиллериста об отдыхе и покое.
– Власть-то новая, может, она и правильная, кто спорит. Свой брат в волости, да не крепко она на ногах стоит, эта самая власть. Ноги у нее дрожат, - говорил подводчик.
– Как это дрожат? Что ты такое порешь?
– А так вот и порю, - продолжал мужичок, помахивая кнутом. Подламывают ей ноги, этой самой новой власти. Устоит ли, нет ли? Это еще большой вопрос.
– Никаких вопросов. Власть перешла к Советам везде. Наша власть рабочая и крестьянская, - отвечал Конев.
– Никакой другой власти у нас не будет.
– И это еще на воде вилами писано, - уклончиво ответил мужичок.
– Мое дело сторона. Мне что ни поп, то батька. Мое дело - пахать да сеять. А только ты, служивый, не очень надейся. Может, у вас в Питере все там гладко, а у нас, заметь, лесные края, и многие жители на новую власть свое мнение имеют. Ты, служивый, поди-ка, ярый большевик?
– Пока еще нет. Но сочувствующий.
– А коли сочувствуешь - остерегись. Погляди-ка лучше по сторонам, чья возьмет. Ох, какой это еще вопрос, служивый! А впрочем, мне что, мое дело сторона. Но-о, Лыска...
Лошадь, сбруя - все это у подводчика было справное, наверно, и хозяйство у него немалое, крепкое, и хлеба в достатке. Иван Конев понял, что это один из тех, кого в их краях звали "справными хозяевами". Стал расспрашивать, что, как, откуда-де у тебя такие опасения, но "справный хозяин", крепкий середняк, уже закрылся в своей раковине, ответил только:
– Говорю тебе, солдат, я в эти дела не лезу. До дому доедешь, узнаешь.
И, оказавшись дома, Иван Конев узнал, что во многом попутчик его был прав. И хотя земля у помещиков была уже отобрана, красные флаги висели и на сельсовете и на вновь открытой избе-читальне, в лесном этом уезде было неспокойно. Наряду с молодыми Советами существовала и заправляла делами старая земская управа. Сидевшие в ней сторонники старого режима не выполняли распоряжений новой власти, гнули свою линию. То тут, то там вспыхивали контрреволюционные мятежи, жестокие и кровавые.