Полководец
Шрифт:
И вот теперь мы с интересом смотрели на маршала. Как он ответит? Рассердится? Высмеет? Пошлет ко всем чертям? Мне доводилось наблюдать его круглое, истинно русское лицо в минуты интенсивного артиллерийского обстрела. Оно всегда оставалось спокойным. Спокойным было оно и сейчас. И только где-то в его голубых глазах угадывалась усмешка.
– Позвольте мне, господа, ответить на все ваши вопросы сразу. Боюсь, что я вас разочарую. Я сын бедного крестьянина и принадлежу к тому поколению русских людей, которые встретили Октябрьскую революцию в свои молодые годы и навсегда связали с ней свою судьбу. Военное образование у меня наше, советское, а следовательно, неплохое. Успехи фронтов, которыми мне
– Маршал помолчал, давая возможность журналистам записать его слова, - необычная пресс-конференция шла по всем правилам, - а в заключение сказал: - В этом наша сила. Была. Есть. И будет.
Пока журналисты заканчивали записи, маршал оказался в открытой машине рядом со своим боевым другом, генералом чехословацкой армии Людвиком Свободой, являвшимся тогда министром Национальной обороны республики. Сопровождаемая дружными приветственными криками, машина осторожно двинулась, пролагая путь сквозь расступающиеся толпы.
Мне показалось, что наши западные коллеги остались тогда недовольны краткостью ответов маршала. Но мы, советские репортеры, и в особенности военные корреспонденты, по достоинству оценили искренность и точность этих ответов.
Действительно, жизнь Конева, удивительная по своей насыщенности событиями и делами необыкновенными, в то же время типична для человека, вышедшего из самой гущи своего народа, воспитанного партией, поднятого ею на вершины руководящей деятельности. Неразрывно в течение многих десятилетий связанная с Советской Армией, она, эта его жизнь, в какой-то степени является и биографией Советских Вооруженных Сил, отражает их становление, развитие и торжество.
ДАВНЯЯ ЗАДУМКА
В тот день, передав в Москву по военному телеграфу корреспонденцию о том, что произошло на Староместской площади, я долго не мог уснуть. Из ликующей Праги, еще переживающей радость своего освобождения, память переносила меня в трагический 1941 год, в родные верхневолжские края, в маленькую избу утопавшей в сугробах деревушки, в которой размещался в те дни штаб командующего Калининским фронтом генерал-полковника И. С. Конева.
Только что завершилось освобождение моего родного города Калинина, и я, имея задание взять у командующего статью о проведенной операции, вернулся в штаб фронта.
Я знал, что все эти дни командующий в штабной деревне не появлялся. Он находился в войсках. Вместе с ним были связисты, давая ему возможность оттуда, с наблюдательных пунктов армий и дивизий, координировать действия войск и направлять ход наступления. Знал я и о том, что в эти дни вряд ли ему удалось хоть раз выспаться. Знал, и потому мало у меня было веры в то, что получу от него статью, да еще в послезавтрашний номер, как предписывало редакционное задание.
Но мне повезло: помог член Военного совета корпусной комиссар Д. С. Леонов. Свидание с маршалом было назначено... на 4 часа утра.
– Может быть, сделать предварительную заготовку, проект статьи, чтобы... Ну, чтобы не отрывать у командующего много времени, - предложил я.
– Никаких проектов и заготовок, если не хотите, чтобы он выставил вас вон, - предупредил член Военного совета.
– С одним из ваших коллег, пожелавшим таким образом "облегчить" труд автора, такое уже случилось. От вас требуется только приготовить бумагу и очинить
И вот теперь в городе, отстоящем бесконечно далеко от той верхневолжской деревни, я вспоминал, как диктовалась эта статья, посвященная разгрому нацистских дивизий на правом фланге нашего грандиозного зимнего наступления. Мягко ступая в фетровых бурках по скрипучим половицам, генерал четко и точно выстраивал слова скупой, лаконичной статьи. Иногда останавливался, чтобы поискать наиболее выразительный синоним, но сердито пресекал любую попытку помочь ему, подсказать готовую фразу. Стараясь облечь мысль в самые скупые слова, он резко отстранял красочные эпитеты, превосходные степени и восклицательные знаки.
И в то же время в сухом языке статьи, похожем на язык боевого донесения, несомненно была своя образность. Рисуя картину наступления фронта, командующий зримо показывал, как дивизии армий генерала Юшкевича с юго-востока и генерала Масленникова с северо-запада во встречном движении взяли город Калинин в клещи, как эти клещи, укрепляемые новыми вводимыми в бой частями, к 15 декабря почти сомкнулись.
– "Мы, по существу, выдавили дивизии противника из города..." продиктовал генерал, но тут же спохватился: - Нет-нет, вычеркнуть "выдавили", несерьезно. Пишите так: "К концу 15 декабря кольцо войск вокруг Калинина почти сомкнулось, враг почувствовал угрозу окружения и начал в панике бежать, бросая орудия, боевую технику..." Написали? Так...
Задумывается. Потом, как нечто уже выношенное, проверенное на практике, добавляет:
– "Борьба за Калинин еще раз подтверждает боязнь немцев окружения: при первой серьезной угрозе окружения они начинают панически метаться и беспорядочно бежать. Отсюда мы можем сделать вывод, что смелые действия наших войск по флангам и тылам противника должны повсеместно применяться как весьма эффективный способ истребления живой силы".
– Это интересная мысль. И очень полезная. Может быть, стоит ее развить, сказать об этом поподробнее?
– Теоретизировать будем после войны, - обрывает он.
– Записывайте концовку: "После двухмесячного перерыва советский флаг снова развевается над старым русским городом Калинином. Наши войска продолжают преследовать отступающего противника..." Успеваете записывать?
– Товарищ командующий, такая победа! Может быть, в конце что-нибудь поярче, позвучнее?
– Наоборот, необходимо только спокойствие. Спокойствие и уверенность.
Пока перепечатывали статью, Иван Степанович говорил по телефону с командармами, выслушивал доклады офицеров оперативной службы, на основе донесений сам наносил на свою карту все новое, что происходило на фронте, - словом, продолжал работать. Я сидел возле печки-времянки и смотрел, как веселый огонь с жадностью пожирает сухие сосновые поленца и как искры гуляют по покрасневшей трубе, смотрел и раздумывал о только что одержанной войсками фронта победе в моем родном Калинине - первом областном городе, вырванном у врага в этом грозном наступлении. И еще думал о нашем командующем, в сущности еще довольно молодом человеке, так умело руководившем огромной массой войск. Всего 44 года! И такой опыт!..
– Красивая штука - огонь, - раздался у меня за спиной голос Конева. Недаром ему в древности поклонялись. Я в первую мировую войну фейерверкером служил в орудийном расчете. Не было у нас больше радости, чем погреться у костра... Максим Горький, говорят, костры жечь любил. Это верно? Даже в пепельницах зажигал. Так?
Командующий присел на корточки, стал железным прутом шуровать в печи уголь. Лицо его как бы размягчилось, голубые глаза смотрели задумчиво. Вот тут-то я и решил изложить ему только что пришедшую в голову идею.