Полк прорыва
Шрифт:
Никто не захмелел, только капитан Климов куражится:
— А помните, когда мы брали…
— Энскую высоту, — подсказывает кто-то.
— Города! Вся планета на нас смотрела.
— Верно, гвардии капитан! Верно, но все же лучше помолчите, — сказал замполит.
— А почему я должен молчать?
— Хотя бы потому, что я вас прошу.
— Понятно, товарищ гвардии майор. — Но сам не прекращает говорить, вспоминает последнюю разведку боем.
Я останавливаю его:
— Тихо. Глотюк хочет что-то сказать.
— Подумаешь,
Глотюк смотрит на него, как на ребенка:
— Батальоном можешь?
— Могу и батальоном. И буду командовать! Вот истинный крест! — крестится он и смеется. — Рота — справа, рота — слева… Углом вперед. И в дамках!
Все хохочут. Глотюк добреет. А замполиту не нравятся эти штучки Климова, он ворчит:
— Не перебродивший, как иной квас.
Климов сделал вид, что не слышал слов замполита, но сразу нахмурился, замолчал.
Командиру полка принесли какую-то телеграмму, он прочитал ее и передал начальнику штаба:
— Огласи.
Все устремили взгляд на Глотюка. Он не спеша встал, выждал, когда установится тишина, и тише обычного сказал:
— Дорогие товарищи, получен приказ о награждении наших танкистов.
— Ура!
— Кто громче всех кричал?
— Климов!
— Гвардии капитан Климов, подойдите ко мне.
Климов поднимается с брезента и идет демонстративно, почти строевым шагом, твердой походкой.
— Поздравляю вас с орденом…
Все хлопают. Глотюк зачитывает телеграмму, просит Климова взять кружку, они чокаются и выпивают, потом обнимаются. На счастливом лице Климова слезы. Он вытирает их белоснежным платком, который у него каким-то чудом еще сохранился.
Под аплодисменты были зачитаны и фамилии других награжденных. Глотюка начинают качать.
— Знаете, лешие, кто вам наградные пишет! — громко смеется Глотюк. — У меня в обиде не будете. Но трусов не люблю! Обожаю танковые войска!
Уже поздно вечером, к шапочному разбору, принесли еще одну телеграмму — приказ командующего фронтом. Первой в списке награжденных стояла фамилия майора Глотюка.
— А я и не верил уже! — сказал он, застеснявшись.
12
Чем больше я думаю о Васе Кувшинове, тем с большим уважением начинаю относиться к его загадочной должности. Самой неприметной. Глотюк в чем-то прав. Орденов здесь высоких не получишь: не ты, а другие ходят в атаку, решают успех боя. Но не за ордена же мы воюем! Если бы Вася Кувшинов не был примером для остальных, он бы не вызвался идти добровольно к нашим окруженным танкам.
А ведь он похоронен без единого ордена. У него не было даже медали.
Посмотрим, что скажет об этом начальник штаба. Я только еще не знаю, просить мне или требовать. Просить — это даже немножко унизительно. Опять начнет: «Нет субординации».
— Товарищ
— Я должен отчитываться? Да? — Он отложил в сторону папку с какими-то бумагами и почесал бровь над прищуренным глазом. — Ну и умеешь же ты подвернуться под руку не вовремя. Положение на нашем участке фронта было тогда очень сложное. Наступление приостановилось — никого не награждали… Это, пожалуй, хорошо, что ты напомнил. Надо бы ему подготовить представление на орден Отечественной войны. Можно будет потом награду переслать матери.
— Спасибо, товарищ гвардии майор.
— Для комсомола всегда рад послужить верой и правдой.
13
Я застал ее в раздумье. Не знаешь, как подступиться, будто ее подменили.
— Что с вами?
— Ничего особенного.
— Но почему у вас такое плохое настроение?
— Может же быть оно у меня и плохим.
— Может.
Безразлично смотрит на зеленоватый глазок, который все время мигает. Полк боевых действий не ведет, но рация включена на всякий случай — для связи с корпусом. Вдруг поступят срочные распоряжения.
— Вы на меня обижаетесь? — спросил я.
— Нет, за что?
— За то, что я пришел без приглашения? Не ждали?
— Не ждала.
Еще одно такое слово, и я уйду. Но почему-то опускаюсь на скамейку, сижу молча, смотрю себе под ноги.
— Почему вы не приходили? — спрашивает она.
— Был в ротах.
— Только поэтому?
— А почему же еще?
— Мне показалось, была другая причина. Я ведь ждала вас. Особенно на праздник. Неужели у вас в тот вечер ни разу в сердце не кольнуло?
— Я просто не посмел.
— Я так и подумала. — Она склонила голову мне на грудь и тяжело вздохнула. — К тому же опять плохой сон видела. Будто мама моя шла мне навстречу вся в черном… Говорят, почти весь Ленинград вымер. Она у меня одна-единственная. Я против ее воли пошла радисткой. Думала, в тыл к противнику забросят, буду какое-нибудь важное задание выполнять, а оказалась в танковом полку. Целыми сутками сижу тут в машине.
— Но разве этого мало?
— Может, меня не взяли разведчицей только потому, что с первых дней войны отец числится в списках без вести пропавших.
— Он кем был у вас?
— Старшим политруком.
Неожиданно кто-то открыл дверь и стал подниматься по ступенькам лесенки.
— Хозяйка дома? Принимайте гостей.
Прибыл Климов. С ним лейтенант Шевчик, сонливо склоняет голову набок, как бык.
— Вам кого нужно, товарищ гвардии капитан? — остановила Климова рукой Марина.
— Вас, дорогая. Только вас. — Он еще не видит, что я сижу здесь.
Марина уже в наушниках, старается показать, что она занята, на дежурстве.