Полк прорыва
Шрифт:
— Проводи меня, Михалев, а то я одна боюсь далеко ходить, — говорит мне Марина.
— Конечно, проводи, — добавляет Глотюк, считая, что она не пойдет.
Мы зашли далеко, попали в какую-то лесную глушь и заблудились. Вернулись в штаб поздно, принесли пригоршню ягод для Глотюка.
— Спасибо. Но лучше угостите Катю, — отказался он. — Вижу по вашим губам, ягодки вы отведали вволю! — и вздернул на лбу одну бровь, так что хитрая улыбка откровенно отразилась на его лице. — Михалев, тебе надо срочно отправиться в роту. Нефедов велел.
Только через неделю мне удалось из батальона вернуться
Спал в землянке писарей, проснулся поздно. Все ушли, на столике стоял котелок с размазней — мой завтрак. Я поел и вновь забрался на нары. Смотрю в потолок на просмоленные сосны наката и, прислушиваясь к своему голосу, говорю и говорю — готовлюсь к выступлению перед танкистами. Мне кажется, что они давно ждут от меня значительного слова.
— Михалев! Василий! Дорогой… — На пороге стоял замполит и слушал меня.
Я вскочил как пружина.
— Да лежи, лежи!.. Я, брат, и не знал, что ты, оказывается, артист. Какую речь толкаешь! Бред все это! Бред! Пустозвонство!
— Ну а как же быть? Я не умею выступать.
— Хорошо, что ты понимаешь это. Говори только то, что надо сказать, и ничего другого от тебя не требуется.
Лежим в сарае на сене. Утонули с головой, тепло и мягко, хорошо спится. Ночью просыпаюсь — слышу шепоток. Солдаты вспоминают мирную жизнь: говорят о праздниках, когда собирались все родственники за одним столом, о женах, которые измучились с детьми. И только один человек почти не принимает участия в разговоре, вставит иногда слово и молчит. Фамилии его я не знаю: все его зовут Данилой. Механик-водитель танка. В боях под Смоленском потерял ногу, но сел в машину. Звание у него, кажется, старшина. Знаков различия на комбинезоне не носит. И никогда не снимает его с плеч.
— Тебя, Данила, видимо, уже ничто не интересует, — пытается кто-то подковырнуть его.
— Почему? — отвечает он. — Люблю умных людей послушать… Только так было испокон веков и так будет: течет себе речка и течет…
— Но ведь и реки вспять поворачивать можно.
— Все можно!
Надолго все замолчали. Потом один из солдат зевнул с присвистом и сказал:
— А комсорг наш дрыхнет.
— Умаялся за день, бегая по ротам.
— За иной головой и ногам нет покоя.
— Это ты зря. Должность у него такая… Надо бы парню дать один добрый совет, но еще обидится.
— Водись, мол, не только с молодыми — больше уважения будет.
— Да я не об этом. Хоть верно, он пролетает мимо нас, как ворона.
Тот солдат, что зевал, повернулся в своей норе и продолжал:
— Я часто вот о чем думаю: в конце концов война кончится, в Берлин придем. А дальше что будет?
— Что-нибудь будет.
— Наверное, нам многого захочется. Победителям!
— Чего же тебе захочется, если не секрет?
— Многого. Чтобы прийти домой, а на столе стояла миска горячих щей. И мясом пахло. Детишки в школу ходили, чарка к празднику нашлась. И жена под боком!
— Вот это самое главное! Хотя не очень большие у тебя желания.
— А чего же еще желать?
— Чего? Сам должен подумать. Ты, может, и удовлетворишься жизнью такой, а дети твои
— Неужели с них будет мало отцовского счастья?
— А видел ли ты его, это счастье? Может, тебе с ним теперь только и предстоит встретиться.
— Ты это о чем?
— А вот о чем… Идет слепой по дороге. Идет, палочкой постукивает. Но сколько бы он ни шел, а перед ним окажется пропасть. Или стена. Ты что-нибудь понял?
— Понял. Слепой есть слепой.
— Слепому нужен поводырь… Соображай немного. Голова у нас не только для того, чтобы каску носить.
— Скажи Даниле спасибо за урок, — усмехнулся сосед.
— Обойдемся и так, — ответил Данила.
Он показался мне немного ядовитым человеком, может, даже обиженным на свою судьбу. Наверное, и меня считает мальчишкой. Пожалуй, и прав. Я такой и есть. Я бы стал говорить солдатам только приятное, обещать им то, чего никогда не будет, и они могли поверить мне сегодня, но потом, спустя много лет, посмеивались бы надо мной: «Был у нас на фронте такой комсорг, умел заливать…» Выходит, замполит не зря предупреждал меня: «Пуще всего страшись пустого звона».
Но я понял и другое. Я просто не мог бы найти для солдат таких слов, которые не приходится искать Даниле. Он не старался сказать что-то особенное, умно выразиться, у него мудро получалось само собой.
Утром принесли «шрапнель» — перловую кашу, и мы ели из одного котелка с Данилой. Его мужицкое лицо показалось мне старым, хотя лет ему было не больше тридцати пяти. Он походил немного на монгола, чернобровый и смуглый, глаза карие. Лицо круглое, по не скуластое. Пожалуй, по-своему красивое. Мне почему-то показалось, что у него обязательно должна быть красивая и умная жена, такая же серьезная, как он сам.
— Приходите к нам обедать, я принесу и на вашу долю, — сказал Данила, когда мы с ним опорожнили котелок. — Обед должен быть вкуснее, с мясом.
— Спасибо, приду.
Я видел, что ему было приятно есть из одного котелка с офицером. В его отношении ко мне чувствовалось что-то такое, что бывает только у старшего брата, доброта и гордость, ощущение какого-то родства. Год назад в нашем полку служили два брата, в одном экипаже. Старший был механиком-водителем, младший — командиром танка. С каким усердием служил старший! Выполнял все его распоряжения лучше, чем требовалось. И всем хвастался: «У меня командиром младший брат!» Может, и у Данилы был где-то брат? Такой, как я, младший. Вижу, что ему хочется, чтобы у меня все шло хорошо. Если бы дано было право выбирать себе механика-водителя, я обязательно взял бы в экипаж Данилу. И прислушивался бы к нему, полагался на него полностью.
Мне хотелось узнать, кем он был до войны, но спросить я постеснялся. Какое это имеет значение, кем он был! Скорее всего, рядовым колхозником. Вчера сеял, сегодня косил… А в армии он — мастер на все руки: в одном из боев заменил убитого командира. И воспринял это как должное: надо было — пересел в башню.
Я пришел обедать в эту же роту и сразу понял — что-то произошло: все были молчаливые, курили.
— Что случилось?
Один из солдат кивнул в сторону большой березы — там лежало трое танкистов. Прикрыты плащ-палаткой, видны только сапоги. Среди них я узнал и рыжие головки истоптанных сапог Данилы…