Полк прорыва

Осинин Владимир Самсонович

Домики содрогаются. Стоят целехонькие, все стекла в рамах на месте.

На площади у костела останавливаемся. Там, где прошли танки, булыжник промялся, а местами и разворочен — брусчатка не выдержала. Наводим пушки и пулеметы на двери отеля и окна. Подполковник соскакивает с бронетранспортера и, на ходу вынув из кобуры пистолет, идет к подъезду. За ним направляются два солдата.

Ждем, когда начнется свалка. Но по-прежнему тихо. Вежливо, видимо, будят господ офицеров, персонально каждого. Наконец один за другим стали спускаться по лестнице сытые белокурые парни

в нательном белье. Выстраиваются у подъезда. А наших пока не видно.

Но вот вышли и солдаты, за ними подполковник. Он ведет офицера, на котором мундир и брюки, все честь по чести. Даже очки на носу. Он начинает командовать голоштанниками, те косятся, но команды выполняют.

Когда мы подъехали к воротам военного городка, то поняли, что казармы пусты. Ворота настежь открыты, ни часовых, ни дневальных. На кухне топятся печи, в коридорах казарм горят лампочки. Оружия в пирамидах не оказалось.

Подполковник дал команду завтракать. А сам сел писать донесение.

— Исторические минуты! Наши войска вышли на границу с Восточной Пруссией. И эти войска — мы с вами! В донесении указываю и вашу фамилию. Смотрите завтра сводку Верховного Главнокомандования.

Видимо, считает, что в первую очередь будет указана его фамилия. Я не разубеждаю: мы ведь счастливы и без славы.

— Да, теперь и умереть не страшно. Никто не сомневается в нашей победе.

Он сказал это и словно воткнул что-то мне в сердце. Боль тут же утихла, но я уже не мог совладать с собой. Как будто поврежденная пластинка вертелась на одном месте: «Он уехал… Он уехал… Не вернется он назад!»

Еще секунда — и я упаду. Видимо, я сильно побледнел, потому что подполковник сказал, чтобы мне немного налили водки. Я выпил, отдышался.

— Что с тобой было?

— Не знаю.

— Ты не болен?

— Нет.

Может, ночью тишина и темнота так возбуждали. Но что теперь? Посмеялись бы мои подчиненные, если бы узнали, что творится с их ротным.

Только выехали на дорогу, все задрали головы к небу. Над нами кружит черный стальной ворон — «рама». Неуклюжая, двухфюзеляжная, но быстрая, легко разворачивается, спускается ниже. Чего доброго, еще начнет бомбить. Бывали случаи, что и «рамы» сбрасывали бомбы, хотя самолет этот предназначен для разведывательных целей.

Впереди безлюдная бетонка, голые поля. Одинокий куст лозняка у дороги. Из-за него выходит немецкий солдат, на палке белый носовой платок.

Подполковник зовет меня:

— Послушай, может, ты что-нибудь поймешь.

Я тоже слабо знаю немецкий. Прошу пленного говорить пореже. Теперь кое-что улавливаю. Он сочувствует коммунистам, верит, что русские победят, и потому добровольно перешел к нам. Он боится, что произойдет еще одно большое кровопролитие, хочет предупредить наше командование о контрнаступлении немецких войск. Оно уже началось. Скоро они будут здесь. Устремились на восток по всем дорогам. Много танков. Хватит ли у русских сил, чтобы сдержать их?

— Хватит! — отвечаю я.

— Слава богу! — кивает немец.

Неужели немцы вздумали наступать? Может, в их положении

это самое лучшее — отбросить противника от своих границ? Возможно, этот солдат с перепугу наплел… Откуда у них могут быть такие крупные силы? Видимо, могут. Фронт сузился, а у них еще несколько тысяч танков. И если их бросить в одном направлении, будет новая Курская битва.

Начинаю всем своим существом ощущать, что вот-вот произойдет что-то серьезное. Дорого я бы заплатил сейчас, чтобы сказать хоть одно слово Марине, взглянуть на нее.

Рация включена. Отыскиваю волну «Камы». Выжидаю момент, когда она выходит на прием, и передаю:

— «Кама», «Кама»…

— «Кама» слушает…

— Это я. Извини…

— Я поняла.

Наверное, меня накажут за хулиганство в эфире, ну и пусть! На шкале оказалась случайная волна. И вдруг я услышал чей-то очень ясный голос. Почти детский. Будто передавала девочка:

— С аэродрома Мемель поднимаются самолеты. Большие и маленькие.

И снова:

— С аэродрома Мемель…

Я с замиранием в сердце слушаю ее голос. Хочу представить незнакомую мне девушку: с бледным лицом сидит в каком-нибудь подвале у крохотного передатчика и передает. Предупреждает, сама не зная кого, рискуя жизнью. Может, ее схватят в эту минуту.

— С аэродрома Мемель…

И я почему-то убежден, что она самая героическая женщина на свете. Если бы была возможность, прорывался бы к ней сквозь огонь на своих танках! Но у нас сейчас другие задачи. И она старается, чтобы мы не попали в беду.

Надо скорее предупредить подполковника. Я машу ему рукой, но он продолжает ехать. Наконец-то заметил, остановился. Мы подъезжаем к нему, я рассказываю ему о сигнале, который был мною случайно пойман по радио.

Не дослушав меня, подполковник приказал рассредоточиться, занять оборону. Местность позволяет — впереди мост, речка, открытое поле. Справа луг, слева озеро. У них остается только одна возможность — пройти по мосту. Его-то и надо держать на прицеле.

Какое красивое название — озеро Черного Дрозда. Смотрю на противоположный берег: там, у самой кромки воды, движется какая-то цепочка. Плотной колонной идут машины. Если бы это было в пустыне, можно было бы подумать, что мираж.

Подполковник достал карту, рассматривает, как там проходит дорога и куда она ведет.

— Вот и нашелся противник. А мы горевали. По той дороге он как раз выйдет на наши главные силы. Надо предупредить.

29

— Сначала повалите телеграфные столбы, а потом станете в засаду, — сказал мне подполковник.

И мы валим танками столбы, рвем провода. Надо было это сделать давно.

Капитан-артиллерист вместе с расчетом роют окоп для пушки, рядом с ней окапываются автоматчики. Заняли высотку. А мы с танками расположились под елочками, недалеко от моста. Отсюда хорошо просматривается бетонка, и, если появится противник, мы будем у него на фланге.

Отдыхаем. Окопаться мы все равно не успеем, надо приберечь силы. Если не подойдет полк, то нам придется туго.