Полк прорыва

Осинин Владимир Самсонович

— Скажите, это Савково?

— Савково. А вы откеля?

— Из Москвы. Но вообще-то мы с фронта.

Женщина поднялась со ступенек и вытерла руки о фартук.

— Заходите к нам, люди добрые. Сейчас я сварю картошку, перекусите с дороги.

Мы поблагодарили, сказали, что сыты, да и торопимся, нам надо побывать на могиле танкиста лейтенанта Горянова. Женщина позвала внука:

— Сережа, где похоронен лейтенант-танкист?

— Не знаю, — ответил Сережа.

— У нас военных не хоронили, — сказала

женщина.

Она была в стареньком мужском пиджаке с засученными рукавами, вылинявшей косынке, на ногах огромные мужские ботинки.

— Отец пишет? — спросил я у Сережи.

— Нет. Еще в прошлом году похоронка пришла.

После некоторого молчания Марина спросила, где Сережина мама.

— Нету у меня мамки, — ответил мальчик. — Немцы угнали рыть окопы, и она пропала без вести.

— Расстреляли мамку его, — шепнула женщина.

Марина опустилась рядом с ней на ступеньки крыльца.

— Водички можно?

— Можно. Сереженька, достань для тети свеженькой водицы из колодца. — Она смотрит на Марину подслеповато, по-матерински: — Напекло тебе голову солнцем, доченька, ты бы в тенек зашла.

— Ничего. Я привычна. Просто жажда.

— Наши места по нескольку раз из рук в руки переходили…

— А танки где наступали?

— Танки прорывались через другое село, — ответил Сережа. — Я вам покажу.

Как мы ни упрашивали его остаться, он все же пошел вместе с нами. Бабушка сказала, что туда — версты четыре. А мы идем, идем, кажется, все десять прошли, и пока никакого села не видно.

— Сережа, там обелиски есть где-нибудь? — спрашивает Марина.

— Есть.

— И фамилии на них написаны?

Мы осмотрели все обелиски, побывали на кладбище, у солдатских могил, но фамилии лейтенанта Горянова нигде не встретили.

— Значит, он у вас не погиб! — сказал Сережа.

— Нет, Сережа, погиб, — ответила Марина. Она достала из кармана гимнастерки извещение. — Вот, точно указано, — показала она мне потертый уже и пожелтевший листок. — На можайском направлении. Деревня Савково…

— Погиб или похоронен? — спросил я.

— А разве это не все равно?

— Нет.

Часто нашего брата танкиста хоронить не приходится. Что там останется после того, как танк раскалится докрасна?

— Сережа, а сгоревшие танки поблизости есть? — Есть. Только по ту сторону Савкова. Два немецких танка. Черные… И один наш. Под елями стоит. С красной звездой на башне. Хотя нет, звезды я не видел. А может, и видел.

Идти далеко. Мы просим Сережу остаться, вернуться домой. Но он не соглашается, говорит, что мы без него не найдем.

— Может, вы подождете нас, — говорю я Марине, зная, что она сильно устала. — Мы вам помашем, если надо будет.

— Нет, я обязательно пойду.

И Сережа повел нас полями, на которых валялись витки колючей проволоки, гильзы от снарядов. Перед осыпавшимися

окопами тянулись длинные ходы сообщения. На опушке леса были блиндажи, залитые водой.

— Сережа, ты давно был там, где танки? — спрашиваю я.

— Весной. За ландышами бегали. Всей гурьбой, по одному страшно. Там темно под елями. И что-то звенит в танках. Бабушка говорит, что это ветер.

— Наверное, так и есть.

Сережа вел нас напрямик — через болотца и овраги, по заросшим лесным тропам, проторенным когда-то солдатскими сапогами. Мы выбились из сил, а тут, как назло, на пути оказалась трясина — станешь на кочку и провалишься вместе с ней, еле успеваешь переступить на другую. Сережа легкий, прыгает, как комарик, смеется, что нам приходится перебираться почти на четвереньках. Наверное, мы больше потеряли времени, чем выиграли.

Дальше начинался луг. С ромашками и колокольчиками. И мы повалились в траву: изнемогли совсем.

— Извините, но я сниму сапоги, — говорит Марина. — Стали жать еще больше. И порыжели. Катя скажет: где это ты их так разделала?

Я помогаю ей снять сапоги, тяну за каблуки изо всех сил — не снять. Еле стянул и повесил на колышки, чтобы немного просохли.

После бессонной ночи от усталости Марина бледная, губы пересохли и потрескались. Легла на спину, положила под голову руки.

Потом она взглянула на меня, и наши глаза встретились, она отвела в сторону свой взгляд.

Звенят жаворонки, гудят шмели над кустами клевера, ласковое солнце. А на душе щемящий холодок. Мне становится жаль Марину. Не знаю, я бы, наверное, с ощущением счастья стал просто ее другом, если бы оказался в живых тот, кого мы сегодня ищем. Порадовался бы, как за сестру, которая достойна больше чем любви.

— Сережа, далеко еще? — спрашивает Марина.

— Не очень.

— Идемте потихонечку. — Она встает, берет сапоги в руки и ступает белыми, чуть розоватыми ногами по траве. А трава по пояс. Наш проводник утонул в ней, только голова видна — рыжий вихор.

Входим в лес. Вот и та дорога, про которую говорил Сережа. По обе стороны ее дремучие ели, под ними полумрак. Марина уже не идет обычным шагом, а бежит и смотрит только вперед, прямо перед собой, туда, где должен быть танк с красной звездой на башне.

Но прежде чем он показался, мы увидели силуэты двух других танков. Они возникли внезапно, будто выросли из-под земли. Стволы пушек черные, вороненые, а сама броня ржавая, краска обгорела.

Кто-то нарисовал на броне череп и скрещенные кости. Люки открыты. Я заглянул в один из танков: развороченные ниши от снарядов, набросанные каменья. И нагажено.

Они вовсе нас не интересуют, эти чужие танки. Мы хотим видеть ту, свою, отечественную машину, о которой говорил Сережа.

— Вот она! — показывает мальчик за дремучую ель.