Полк, к бою !
Шрифт:
И все же, несмотря на эти помехи, инженерные работы продвигались быстро. Люди с пониманием и большой ответственностью относились к выполнению приказа. Все знали, что отступать дальше некуда, за спиной Москва.
Надо отдать должное и нашему политсоставу, проводившему большую разъяснительную работу с людьми. Политработники на примерах своих же рот и батальонов, отдельных бойцов и командиров, проявивших героизм и мужество в боях, воспитывали у личного состава подразделений стойкость, готовность к подвигу. Они внушали воинам, что стойким бойцам, организованным подразделениям и частям
А пока... Пока наша рота, как и другие подразделения полка, зарывалась в землю, готовясь к новой встрече с врагом. За двое суток были отрыты первая траншея, основные позиции для пулеметов, подбрустверные ниши для укрытия людей и боеприпасов. Начали отрывать и ходы сообщения от этой траншеи в тыл. Взвод второго эшелона тоже закончил оборудование как своей позиции, так и моего наблюдательного пункта. Славно поработали и артиллеристы.
Не подкачали и дивизионные саперы. Всего за две ночи они поставили перед передним краем обороны батальона сплошные противотанковые и противопехотные минные поля.
Тем временем через передний край нашей обороны то и дело выходили из окружения группы советских бойцов и командиров. Все эти люди были страшно измученные, голодные, оборванные, зачастую с трофейным оружием в руках. Нередко они тащили на себе и своих раненых товарищей.
Как-то на рассвете к нам вышла небольшая группа окруженцев-артиллеристов. Двое из них были ранены - один в голову, а другой в ногу. Командовал этими артиллеристами старшина.
Вооружена группа была разношерстно: несколько человек имели отечественные карабины, другие - добытые в схватках немецкие автоматы. Когда их привели ко мне, старшина рассказал:
– Идем от самой границы, из-под Гродно. Сначала отступали в составе своей части. Юго-восточнее Минска попали в окружение, но пробились. Увозили и орудия. Но вскоре не стало горючего для тракторов. К этому времени погиб командир нашей батареи старший лейтенант Кожевников. С нами остался лишь командир взвода лейтенант Кривошеев. Он-то и приказал трактора взорвать, а из пушек вынуть замки, снять прицелы и забрать их с собой. Так и сделали... Под Бобруйском лейтенант погиб, группу оставшихся в живых возглавил уже я. Шли, неся в вещмешках замки и прицелы...
Под Могилевом присоединились к остаткам одной нашей части, оборонявшей этот город. Держались в нем несколько суток. Потом снова попали в окружение, вырвались, стали пробиваться к Смоленску. Наши войска как раз перешли тогда в наступление, выбили фашистов из города. Мы тоже участвовали в тех боях... Но удержать Смоленск, как вы знаете, не удалось и на этот раз. Очень уж много авиации и танков у фашистов. Но ничего, осилим гадов! За эти месяцы мы уже многому научились.
Старшина срочной службы. Высокого роста, крепкого телосложения, он был, видимо, когда-то непревзойденным силачом. Да и все его товарищи - ему под стать. Вот только от недоедания истощились силы...
И все же под конец своего рассказа старшина спросил меня, можно ли ему с товарищами остаться у нас. Я доложил по телефону командиру батальона.
–
– Но артиллеристы готовы драться вместе с нами, они нам очень нужны!
– Приказ не обсуждают, а выполняют! - пробасил в трубку капитан.
Да, мне жалко было расставаться со старшиной и его товарищами. К тому же и в роте у меня людей мало. И восемь бойцов, прошедших полторы тысячи километров с боями, не раз смотревших смерти в глаза, мне бы очень пригодились. Но приказ есть приказ. Пришлось отправить артиллеристов в тыл.
* * *
Итак, мы продолжали совершенствовать свою оборону. А по ночам пропускали через передний край все новых и новых окруженцев. Трудность при этом заключалась в том, что перед нашим передним краем, как уже говорилось, были сплошные минные поля. И бывали случаи подрыва этих людей на минах. Пришлось поэтому проделывать проходы и на ночь выставлять у них саперов-проводников. А на рассвете снова минировать.
Однажды с наступлением сумерек в тылу у гитлеровцев вдруг вспыхнула сильная перестрелка. Строчили пулеметы, рвались гранаты, сериями взлетали вверх осветительные ракеты.
Стрельба то нарастала, то затухала. Мои бойцы насторожились. Спрашивали меня, что бы это могло значить. Но я и сам терялся в догадках.
Но вот разрывы гранат и стрельба вроде бы стали приближаться, и вскоре на переднем крае у фашистов разгорелся бой. Загремела немецкая артиллерия, злее заговорили пулеметы, автоматы. Стало ясно, что какая-то наша часть пробивается с боем из окружения.
Позвонил командиру батальона, доложил обстановку.
– Слышу и даже вижу, - ответил тот. - Надо пробивающимся помочь. Открой проходы в минных полях, обозначь их. Пошли навстречу своих бойцов. А я тем временем попрошу артиллерию ударить по гитлеровцам.
Через несколько минут действительно заработала наша артиллерия, дала залп даже батарея "катюш". Огонь противника сразу ослаб. А впереди послышались радостные возгласы, топот сапог. Через проходы в минных полях к нам бежали люди, торопясь укрыться в траншее от немецких пуль и снарядов. Многие из них несли на себе тяжелораненых, другие помогали тем, кто мог еще хоть с трудом, но передвигаться.
Одним из последних в траншею спрыгнул командир, который представился мне майором Свиридовым. За ним - двое бойцов с раненым на плащ-палатке.
– Кого несете? - спросил я.
– Старшего политрука, - ответил один из бойцов. - У него тяжелое ранение в грудь, нужна срочная перевязка.
Старший политрук бредил. Он то подавал какие-то команды, то бормотал что-то невнятное.
Я спросил майора, все ли люди вышли. Он ответил, что, должно быть, все, так как вот этот старший политрук возглавлял группу прикрытия.
Опасаясь, как бы гитлеровцы не ворвались вслед за вышедшими из окружения на наш передний край, я отдал распоряжение срочно заминировать проходы в минных полях и усилить наблюдение. Всему личному составу роты приказал находиться на своих местах у оружия вплоть до особого распоряжения.