Политика
Шрифт:
На аэровокзале облом: билетов нет ни на сегодня, ни на завтра, только на пятое. Выхода нет, придется два дня и две ночи тусоваться в Москве, но я даже и рад. Покупаю билет, и мы идем с армянином в буфет.
Он берет только чай, я – чай и обрезки ветчины с консервированным горошком. Встаем у круглой стойки. Рядом бомж открывает крышку над батареей, вытаскивает оттуда носки, снимает ботинки и начинает натягивать носки на грязные ноги. Армянин морщится и торопливо допивает свой чай. Мы с ним прощаемся, и я выхожу из аэровокзала.
Я был в Москве несколько
Еду на Красную площадь. Я там уже был несколько раз с родителями, когда ходили в ГУМ. Доезжаю до «Площади Свердлова», поднимаюсь по эскалатору, иду по длинному подземному переходу.
У мавзолея – очередь, на Красной площади – толпы туристов. Они фотографируются на фоне Спасской башни и стен Кремля.
Времени у меня целая куча, и я решаю обойти пешком вокруг Кремля. Мимо меня катят черные «Волги», в них сидят толстомордые бюрократы с портфелями. Такого их количества сразу я ни разу не видел.
Кремлевская стена гораздо длиннее, чем я себе представлял, и мне хочется повернуть назад, но я заставляю себя дойти до конца.
Сижу в столовой, жую котлету с макаронами. На столе – тошнотворно-розовое пятно пролитого кем-то борща. Ко мне подсаживается мужик в очках и с портфелем. Он ставит портфель на пол, в грязную лужу, оставшуюся от чьих-то ботинок, идет к раздаче и приносит два стакана чая.
Одним глотком выпивает первый стакан и поднимает на меня глаза.
– Вот скажи мне, куда мы катимся?
Я вижу, что он пьяный. От него плохо пахнет – не только водкой, но еще и гнилыми зубами и, может быть, какой-нибудь гадостью в желудке.
– Не знаю.
– А я тебе скажу. Страна катится в пропасть. Скоро всему наступят кранты. Три года назад я тоже думал – Горбачев, перестройка, будем жить лучше… Все это ерунда. Посмотри вокруг: страна разваливается, в магазинах пустота, а Горбачев все пиздит, пиздит… Только пиздеть умеет.
Мужик залпом выпивает второй чай, встает и уходит. Через грязное стекло я вижу, как он неуклюже и нетвердо бредет по тротуару, размахивая во все стороны портфелем.
Стемнело. Я сажусь в электричку и еду в Быково – ночевать. Я мог бы переночевать на вокзале, но мне хочется именно там, в аэропорту, из которого я послезавтра утром улетаю.
В вагоне ко мне подходит мордатый пацан, садится напротив, рядом со старым мужиком, читающим «Московский комсомолец». Пацан смотрит на меня и говорит:
– Привет. Сигареты есть?
– Нет.
– А куришь?
– Нет, не курю.
– И не куришь, и сигарет нет?
– Нет.
– Ну, пошли просто постоим в тамбуре, я покурю.
– Пошли.
Выходим в тамбур. Он достает пачку «Явы».
– Может, закуришь?
– Ну, давай.
Он дает мне сигарету и прикурить, закуривает сам.
– Ты вообще куда едешь?
– В Быково.
– В аэропорт?
– Да.
– А куда летишь?
– На север, к брату.
– Слушай, дай мне десять рублей.
– У меня нет.
– А сколько
Я молчу.
– Знаешь, откуда я? Из Люберец. Знаешь, что за город такой?
Конечно, я знаю. Читал в газетах про «люберов», которые ездят на разборки в Москву, бить неформалов. Люберцы на этой же линии электрички, что и Быково, только дальше.
– Ну, что? Давай, а то сам знаешь, что будет.
Электричка замедляет ход, подъезжая к станции, и пацан смотрит на перрон, как будто собирается выходить.
– Тебе же до Люберец.
– Нет, до Ждановской. Ну, быстрее.
Я сую руку в карман, вытаскиваю мятую десятку, но ему не отдаю, сжимаю в кулаке. Двери открываются. Пацан ждет. Я раздвигаю двери вагона и выхожу из тамбура. Если он не выйдет на этой станции, то мне капут. Но он выходит, поглядев на меня скорее удивленно, чем злобно.
В здании аэропорта пусто. Я снимаю ботинки, ложусь на дерматиновые сиденья в зале ожидания и сразу вырубаюсь.
Утром иду в буфет, пью чай с черствой булкой, потом сажусь в электричку и еду в Москву. За окном мелькают серые заборы и безликие промышленные корпуса.
Через полгода я закончу школу, и надо будет куда-нибудь поступать. Я, правда, еще не знаю, куда. Раньше был уверен, что буду поступать в Москве, а сейчас уже не знаю. Боюсь не поступить. Ведь если не поступлю, то заберут в армию, а это – жопа. Мне по-прежнему нравится в Москве, хоть здесь сейчас грязно, серо и неуютно. Я хочу здесь жить. Или нет?
Вечер. Я иду по Арбату. Я уже был здесь несколько раз с родителями, но мне захотелось приехать еще раз одному. Ничего не изменилось: все так же торгуют всякими советскими сувенирами, плакатами с голыми девками и гороскопами. Тут и там кучки людей собрались вокруг поющих или что-то рассказывающих. Какие-то двое ребят поют под гитару. Песня заканчивается фразой «Все рокеры в жопе, а джазмены в пизде». Им начинают бросать в шапку копейки.
В витрине киоска – значки с портретом Горбачева. Перестройка, гласность – это все, конечно, классно, но почему все меньше становится всего в магазинах, и чем дальше, тем хуже, и люди злятся и вспоминают, как хорошо было в семидесятых?
Еду в метро на вокзал, чтобы сесть в электричку на Быково. Уже поздно. Напротив меня в пустом вагоне мальчик и девочка. Им лет по четырнадцать, не больше, но видно, что они не брат и сестра, а парень и девушка на свидании. Они балуются, как маленькие дети, скачут на сиденьях, встают и бегают друг за другом по вагону. Я замечаю, что они не разговаривают, а объясняются знаками. Мальчик и девочка – глухонемые.
Вспоминаю Иру из 9 «б». Несколько раз я приглашал ее в кино, потом провожал домой, и она никогда не соглашалась, чтобы я зашел с ней в подъезд. А в последний раз, перед самым Новым годом, после того, как мы ходили в кино на фильм «Утоли моя печали», она разрешила мне зайти с ней в подъезд, и я трогал под пальто и свитером ее грудь, и мы целовались. Я в первый раз вспомнил ее с тех пор, как сел в поезд.