Полина

Емельянов Алёшка

И в полном покое, аскезе простой,

отринув изыски, шумы, искушенья,

в себя и в космичность, эфир прегустой

легко погрузился, до всеотрешенья.

И вот я лечу между капель, песков,

плыву в облаках и бегу под землёю,

вживляюсь в деревья и рыб, мотыльков…

Сеанс до утра, этой новой весною…

Наперсница

Ты –

мой оберег от тоски в этот вечер.

Ты – мой талисман, что лежит на груди.

Ты – лекарь, который присутствием лечит.

Ты – мой проводник, что ведёт до среды.

Ты – ангельчик падший, кого я жалею.

Ты – розовый джинн из-за штор, горловин.

Ты – вирус, которым три года болею.

Ты – мой кофеин, никотин, кокаин.

Ты – лакомка, чья-то послушная дочка.

Ты – мака соломка и морфия шприц.

Ты – Ева, какую люблю этой ночью.

Ты – фея, принцесса средь дев и девиц.

Ты – дива, наперсница и одалиска.

Ты – грех, что способен миры погубить.

Ты – стан в письменах, будто божья записка.

Ты – счастье, какое вовек не купить!

Татьяне Дерусовой

Мёд и шоколад

В медовых кружках шоколадные крошки,

как солнечный диск раздвоился в поре,

как будто гранитные, чёрные мошки

в насыщенном, ясном, сыром янтаре.

И в этот нектар кофе свежий подмешан,

немного сгущающий краски и фон.

И в каждой средине зрачок густ, кромешен.

И я в их пучину, секрет обращён.

В очах тех ищу тайну тайн и ответы,

мальком отражаясь в их влажном плену.

Они излучают бездонности света,

в щедротах какого я камнем тону…

Татьяне Ромашкиной

Проникновение

Ты рисовой водкой втекаешь мне в рот,

как божьею волей иль злобой чертей,

минуя барьер и предчувствия рвот,

легко проникаешь до влас и ногтей.

Вливаешься между костей и филе,

стремишься к душе по желающей

трубке,

как будто б огнём ты ползёшь в полутьме

по нитке фитильной до бомбы, под купол.

Ты сочно пьянишь, совершая всю течь,

так горько и ровно нутро согреваешь.

И чтоб не смогла издавать свою речь,

поверх ещё мятно, медово ласкаешь…

Пронзённый

Гортань заливает пронзённая кровь.

И кажется мне, что уже погибаю.

Внутри застревает кричащая молвь,

и я через край сам себя же хлебаю.

Крадётся удушье, чуть стиснув лассо.

Насыщенность сока всё гуще, грязнее.

Клонюсь я всё ниже и вялей лозой.

Крепчайший аркан всё тесней и теснее.

Как будто охотник добычу поймал,

и давит к земле, и к себе приближает,

прозрачной струною насильно обжав.

А пика, что в шее, ему помогает.

Незримая леска, как провод стальной,

всё душит и душит со злом, упоённо.

А пули навстречу несутся волной.

Нас много, изловленных и приклонённых…

Машот

За серою ширмой горячее солнце.

Повсюду прохладны все росты с основ.

Давно не хватает ласкательных порций,

сеансов объятий, прогулок и слов.

Дождливое действо апрельской недели

как скучная данность весенней поры,

когда уж не будет снегов и метели,

когда ещё нет духоты и жары.

Сезон безыдейный, чужой, беспокойный,

где нет мне отрады в христовом кресте,

где я, как журавль, корабль, бездомный,

отчаянно грежу о доме, гнезде.

Средь этой нахмури хочу вновь белянку,

какая близка своей искрой к углю,

какая вдруг стала внезапной беглянкой,

какую поныне прозрачно люблю!

Просвириной Маше

Деревья и люди

Этот октябрь – предтеча обрыва.

Листья – осколки осенних посуд,