Полигон
Шрифт:
Лена отвечала не менее убежденно:
— Врач несет людям исцеление от недугов, и человечество также благодарно ему… Вот Толя сказал, что не успокоится до тех пор, пока не станет маршалом. — Она движением головы откинула наползавший на бровь локон. — Может, он им и не станет. Но верится, будет упорно идти к своей звезде, как шел к ней ты, папа, как идут многие другие. Вот за это я и поднимаю бокал.
— Присоединяемся! — горячо поддержала ее мать, очевидно, жалея о недавнем промахе.
Когда выпили,
— Что ж, Ленок, признаю: ты меня сегодня убедила.
И склонился над своей тарелкой, — не то ел, не то наелся. Наверное, думал о чем-то.
— Итак, два юных дарования сделали заявки на будущее, — с живостью подвела итог хозяйка и обратилась к Евгению. — А теперь вы, Женя, изложите нам свою жизненную программу.
Лейтенант пожал плечами, смутившись, но тут же нашелся и шутливо кивнул на товарища:
— Да разве за будущим маршалом угонишься! Не так-то просто…
— Не прикидывайся скромнягой, — ухмыльнулся Анатолий. — Твои-то задумки мне ведомы — вместе дорожку заказывали. Могу напомнить, что сказал командир при подведении итогов за зиму: идти вам, Дремин, по досрочной дороге до высокого финиша.
— А что это такое, если не секрет? — спросил Борис Петрович.
— Не секрет… Всем, кто так шагает, как Женя, досрочно присваивают очередные звания, назначают на должности с повышением.
— О, так это неплохая дорога!..
Неожиданно позвонили из театра. Главный режиссер попросил Бориса Петровича играть в дневном спектакле: заболел один из актеров, а заменить некем. Хозяин вздохнул и начал собираться.
Завтрак закончился несколько минорно. Анатолий и Евгений тут же встали из-за стола, попрощались, понимая, что Кире Андреевне и Лене хочется отдохнуть после дороги. Их тепло проводили, приглашая заезжать, когда выберется время.
Перед утренним разводом сержант Адушкин, хмуря брови, заученно докладывал комбату:
— Товарищ майор. За время моего дежурства рядовой Виноходов вернулся из городского увольнения в нетрезвом состоянии. Других происшествий не случилось.
Рывком опустил руку, прижал ее к туловищу и умолк, ожидая разрешения крикнуть «вольно!» В коридоре замерли два солдата и прапорщик Микульский. Они не имели права сдвинуться с места, пока на то не дана команда. А комбат досадливо медлил.
Но вот он повел глазами на неподвижно замерших танкистов, обронил «вольно!». Когда Адушкин во весь голос повторил магическое, оживившее людей слово, Загоров спросил:
— Приходько и Дремин здесь?
— Да, в канцелярии роты. Разговаривают с Виноходовым.
У сержанта был опечаленный вид: переживал за то, что случилось.
— Дежурному по полку докладывали?
— Еще ночью.
«Значит, батя знает об этом», — приуныл Загоров, направляясь в ротную канцелярию.
У него была постоянная
В канцелярии второй роты было тесно. Капитан Приходько без фуражки, коротко стриженый, круглоголовый, сидел у окна за столом. Перед ним неподвижно стоял проштрафившийся танкист. Чернявое лицо его застыло, словно на фотоснимке. Темные прилипчивые глаза неотрывно смотрели на офицера. В них не было ни виноватости, ни раскаяния — одно терпеливое равнодушие.
Командир взвода стоял чуть в сторонке, заложив руки за спину, надвинув фуражку на брови. На лице читалась удрученность.
При появлении комбата Приходько встал из-за стола, доложил:
— Товарищ майор, разбираюсь в проступке рядового Виноходова.
Загоров поздоровался с ним за руку, прошел к окну и, вернувшись, кивая на загулявшего механика, спросил Дремина:
— Напоминали ему перед тем, как вручить увольнительную, что употреблять спиртное солдату запрещено?
Лейтенант замешкался с ответом, беспомощно глянув на командира роты. «Ах да, они с Русиновым были в театре, — вспомнил комбат и насупился. — Взводный беспечно прогуливается на мотоцикле, а солдат делает что хочет».
— Я сам выдавал увольнительные, товарищ майор, — отвечал капитан Приходько. — Каждому персонально напоминал о правилах поведения в увольнении, Виноходову — особенно. Слабина его известна.
Загоров обдал солдата ледяным взглядом, губы его вытянулись в жесткий шнурок.
— Так в чем дело, товарищ Виноходов?
Танкист вяло пошевелил плечами, сделал глотательное движение, силясь сказать что-то в свое оправдание и явно ничего не находя. Перед лицом сурового комбата, перед его высокой, самим законом освященной требовательностью вдруг оказались мелкими и эгоистичными все те побуждения, которыми он руководствовался вчера.
— Так в чем дело, вас спрашивают? — громыхнул майор.
В канцелярии установилась томительная тишина. Присутствующие, казалось, не смели вздохнуть на полную грудь. По своему характеру Загоров был импульсивным, вспыльчивым человеком. Потому и вскипел, потерял над собой контроль. Но он обладал незаурядной умственной силой, и после вспышки взял себя в руки.
— В чем дело, почему молчите? — спросил уже нормальным голосом.
Виноходов оставался невозмутим, не принимая уступчивости комбата. В его ушах еще гремел злой окрик. И забывая о своей вине, снова вспоминая все то, что его толкнуло на выпивку да еще обижаясь на майора, он выдавил из себя: