Полигон смерти
Шрифт:
– В "особняке" работает, - ответил солдат.
Я подумал, что "особняком" называют дом начальника полигона и, видимо, эта женщина - его домработница. Но когда вышел из подъезда, все стало ясно.
– Вас просят в третью комнату особого отдела. Это двухэтажный дом возле столовой.
"Прознал особист про наш разговор с Сердобовым, - мелькнула мысль. Сработал подслушивающий аппарат".
В третьей комнате меня встретил подполковник лет сорока. Лицо добродушное, и в разговоре прост.
– Ничего, что поздно?
– тряся обеими руками мою руку,
– Мы работаем ночью - не жарко.
– Если надо, можно и ночью, - ответил я, садясь к столу.
– Вижу, ты артиллерист. На фронте, видать, бывал - ордена, медали... Я тоже в артиллерии воевал.
Правда, орденов нет. Медаль за выслугу. Ты на каких фронтах был?
Я ответил. Сказал, что был контужен и ранен. В то же время подумал: "Подступается издалека. Все это ему известно по моим анкетам".
– Я зашел бы сам к тебе, но ты не один, с соседом, - сказал подполковник.
– Как он?
– Что вы имеете в виду?
– уклончиво ответил я.
– Если как специалист, то не знаю, а если бы и знал, не сказал, подписку давал. А как человек - хороший, справедливый. Убежден, что не шпион. Если бы заподозрил, сам бы пришел к вам.
– Черт с ним. Есть более важный вопрос, - насторожил меня подполковник. У моего начальства вкрались сомнения по твоей биографии.
– Насчет ареста моего отца?
– Отца оклеветали, посадили, а потом разобрались. Правда, в тебя уполномоченный пальнул из пистолета... Но не надо было убегать с ружьем в лес. Это все мелочь. А вот как ты оказался на полигоне в 1952 году? Почему в нашем журнале задержанных значится твоя фамилия, номер офицерского удостоверения? Было дело?
– Да, здесь подозрения явные, - начал я каламбурить.
– Офицер с нечистой биографией сначала пробирается в военную академию, затем в Генеральный штаб и, работая на иностранную разведку, проникает на полигон под видом охотника. Через два года перебирается на особый объект в качестве начальника группы. Теперь готовится на подводном аппарате уплыть по Иртышу в Ледовитый океан, а дальше - тю-тю! Ищите...
– Ну, брат, ты как мой коллега, который передал мне бумаги на тебя. Точно так же он фантазировал.
И, сразу оборвав разговор, особист попросил письменно изложить два момента из моей биографии. Первый: как и почему в меня стрелял милиционер, и второй: каким образом я еще в 1952 году побывал на ядерном полигоне?
– Завтра или послезавтра принесешь в эти же часы.
Уже на рассвете вернулся я к себе и никак не мог заснуть. Я сомневался, что особый отдел интересуется только тем, что сказал подполковник. Не так-то он прост.
7 ноября 1937 года мне исполнилось шестнадцать лет. Проснувшись, я увидел плачущего отца. Он сидел возле стола в пальто, которое надевал только при выездах из лесхоза, без картуза. Седые волосы взъерошены, кулаки приставлены ко лбу. Мать стоит рядом и успокаивает его.
– Что случилось? Ответила мать:
– Отца исключили из партии и сняли с работы...
– Вот так, сынок, - выдавил отец неузнаваемым голосом.
– Я с Чапаевым
Через два дня отец исчез. В школе мои товарищи со мной не разговаривали, а учителя не вызывали к доске.
Однажды к нашим воротам подъехал грузовик.
– Мы должны описать имущество и произвести обыск, - объяснил приехавший милиционер и достал из кожаной сумки на ремне блокнот.
– Всем сесть и не двигаться.
Я заметил, как мама повела глазами, догадался: надо бежать. Я схватил ружье, выбил стволами раму и бросился головой вперед, как в воду. Упал на дрова, вскочил и побежал к забору.
– Стой! Стрелять буду!
– кричал милиционер.
Когда я переваливался через забор, раздались один за другим выстрелы. Мне показалось, что я сильно ушиб ступню. Прихрамывая, побежал в березняк.
В старом шерстяном свитере, в отцовских брюках, наполовину обшитых кожей, и в его яловых сапогах, без шапки, я убежал в густой лес и там забрался в лисью нору. Снял сапог и ужаснулся: белый шерстяной носок весь красный - пуля прошила левую ступню.
Ночью меня пронял холод. Словно затравленный волчонок, подкрался к крайнему дому лесника Даниила Пастухова. Меня накормили, перевязали ногу, дали старую телогрейку, шапку, два десятка патронов, кусок сала и хлеб. Я подался ночью к своему дедушке Никите.
Через недельку, полечившись барсучьим жиром, я уже выходил во двор и помогал деду по хозяйству. А еще через неделю к избе деда подъехал на санках конюх лесхоза Федор Иванович. Я спрятался в сенцах.
– С какими новостями, Федор Иванович?
– спросил дед Никита.
– Новости хорошие. Приехал из Москвы твой сын Дмитрий. Говорят, у самого Ворошилова побывал. Восстановят в партии. Новый начальник НКВД появился. Некоторых стервецов уже наказали...
Такая вот история. И всякий раз я указывал в своей биографии о том ранении в ногу. Только при оформлении на службу в Генеральный штаб представитель МГБ сказал, что "эпизод" с отцом и "забавный" случай с моим ранением - сущий пустяк и в биографии об этом писать не следует.
Теперь, на полигоне, "пустяк" выплыл вновь. Ночью я отнес "домашнее сочинение" в особый отдел. Подполковник читал медленно, то и дело посматривая на меня.
– Покажу начальству. А теперь напишешь о том, как тебя приволокли дозорные в октябре 1952 года к нам в особый отдел.
Днем писать было некогда. "Объяснительную записку" я сочинял две ночи. Черновик у меня сохранился и по сей день.
В 1948 году мой отец уехал из родной Тамбовской области в Северный Казахстан по сталинскому призыву создавать лесные полезащитные полосы и оказался в Бескарагайском районе Семипалатинской области. Его назначили директором лесхоза. По прямой до лесхоза от жилого городка атомного полигона около ста километров.